Wednesday, March 04, 2015

Девочка, которой птицы приносят подарки/ The girl who gets gifts from birds

источник: The girl who gets gifts from birds

Многие люди любят, когда у них во дворе и в саду появляются птицы. Но эта симпатия не всегда взаимна.

Одной девочке из Сиэтла повезло больше других. В своем саду она кормит ворóн и вóронов – и птицы в знак признательности приносят малышке подарки.

8-летняя Габи Манн (Gabi Mann) ставит на стол пластиковый ящик с отделениями для хранения бусин и прочей мелочи. Крышка щелкнула и открылась. Это самая драгоценная коллекция Габи. Она её не собирала – каждый предмет принесли ей в дар вороны.

Девочка берет перламутровое сердечко – свой самый дорогой приз: «Оно показывает мне, как сильно птицы любят меня».

Отношения Габи с воронами, обитающими по соседству, начались совершенно случайно в 2011 году. Малышке было тогда 4 года, и она часто роняла какую-то еду: например, собирается выйти из машины – с колен падает на землю куриное крылышко. Вороны поспешно бросались за добычей. Вскоре умные птицы уже специально поджидали девочку, надеясь на угощение.

Когда Габи подросла, она стала вознаграждать птичье терпение, делясь с ними школьным завтраком по пути на автобусную остановку – в этом её поддерживал и младший брат. Вскоре вороны уже выстраивались около остановки, встречая детей и ожидая очередного кормления.

Лиза, мать Габи, не возражала против того, что вороны съедали бóльшую часть приготовленных ею завтраков: «Я очень рада, что мои дети любят животных и готовы делиться с ними. Правда, я сама не обращала на птиц особого внимания, пока ими не заинтересовалась Габи».

В 2013 году Лиза и Габи (на фото вверху) начали подкармливать птиц у себя во дворе – это стало регулярным процессом, не просто угощением время от времени.
Каждое утро они наливают свежую воду в птичью купальню на заднем дворе и высыпают в кормушки орехи. Габи рассыпает по траве пригоршни собачьего корма – птицы его тоже любят.
Пока мать и дочь работают, вороны громко приветствуют их, собравшись на проводах телефонных линий.

И вот, когда Габи с матерью начали регулярно кормить птиц, стали появляться ответные дары от пернатых.
Вороны, склевав угощение с кормушки, оставляют на опустевшем подносе блестящие безделушки: сережка, отполированный камешек, какой-то шарнир, крючок. Четкого «графика» не было, подарки появлялись спорадически – это мог быть любой предмет, блестящий и достаточно маленький, чтобы уместиться в клюве вороны.

Разглядывая коллекцию Габи, трудно удержаться от мысли, что хорошо бы и себе завести таких птиц-дарителей.

Джон Марзлафф (John Marzluff), профессор естественных наук вашингтонского университета, специализируется на птицах, в частности на вóронах и ворóнах. Он советует:
«Если вы хотите подружиться с воронами, будьте постоянны в выдаче птицам корма. Лучше всего – арахис в скорлупе. Это высокоэнергетическая пища… А еще, когда вы сыплете орехи, они издают звук – так что птицы, слыша его, быстро приучатся к выдаче вами корма».

Профессор Марзлафф и его коллега Марк Миллер (Mark Miller) проводили исследование, изучая вóронов, ворóн, а также подкармливающих их людей. Ученые заметили, что между такими людьми и птицами возникают личные взаимоотношения: «Несомненно то, что идет двухстороннее общение. Птицы и люди понимают сигналы друг друга».

Общение птиц проявляется в том, как они летают, насколько близко подходят, где садятся. Люди обучаются языку птиц, а вороны научаются понимать позы и движения людей. Они начинают доверять друг другу. Иногда вороны оставляют человеку подарки. Но дары вовсе не гарантированны.
«Не могу сказать, что птицы непременно начнут носить вам подарки. Мне лично вороны ничего не приносили, зато я знаю множество людей, которым они дарили кучу самых разнообразных предметов», – говорит профессор Джон Марзлафф.

Лиза, мать Габи, регулярно фотографирует прикормленных ими птиц, и отслеживает их повадки и общение.
Самый удивительный подарок она получила несколько недель назад. Когда Лиза фотографировала недалеко от дома белоголового орлана, который парил в небе, она где-то потеряла крышку объектива.
Ей даже не пришлось искать потерю – вскоре она лежала на краю купальни для птиц.

Вороны вернули крышку?
Лиза проверила записи, сделанные камерой слежения, и увидела «подозреваемую» ворону: «Видно, как ворона принесла потерянную крышку во двор, подошла к купальне и, я серьезно, – некоторое время ополаскивала её в воде».
Лиза улыбается: «Я уверена, что ворона делала всё это умышленно. Птицы всё время за нами наблюдают. Убеждена, что они видели, как я уронила крышку объектива, и решили вернуть её мне».

см. также - Вороны распознают злые намерения по лицам людей и делятся своим опытом с сородичами и птенцами.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/


Tuesday, March 03, 2015

100-летний веган о секретах долголетия/ The art of aging

Эллсворт Ворхэм (Ellsworth Wareham) – столетний хирург на пенсии. До 95 лет он проводил операции на сердце.

Он рассказывает: «Я не замечаю, чтобы мои умственные способности с возрастом пострадали. Думаю, это следствие общего хорошего состояния здоровья.
Кроме того, должен сказать вам: я активный пропагандист вегетарианского подхода.
Я могу прямо сейчас провести операцию на сердце. Мои руки тверды; зрение острое.

Я не сторонник «теории стресса». У меня стресса никогда не было.
Моя философия такова: Делай всё, на что способен и не думай о том, в чем ты не властен.
Поймите: это выбор. Вы просыпаетесь утром и делаете выбор: буду счастливым! Просто решаете так. Большинство людей счастливы настолько, насколько они сами решили быть счастливыми.
Ну, вот, мы с вами разумные люди. Примите решение быть счастливыми».
источник

*
photo source

Доктор Эллсворт Ворхэм, которому исполнилось 100 лет, полжизни придерживается веганской диеты. Поддерживать нормальный вес ему помогает рацион из фруктов, овощей, орехов – а также его житейская философия.

«Я стараюсь вести активную жизнь. Работаю в саду, подрезаю кустарники и стригу траву.
Что касается моей диеты, я половину жизни – веган. Я считаю это здоровым и полезным питанием.
Я всегда склонялся к вегетарианству. Мои родители были фермерами, так что мясо всегда было доступно. Но я никогда не любил продукты животного происхождения. Никогда не пил молоко целыми стаканами... Так что я самым естественным образом перешел на вегетарианский стиль питания...»
источник

Перевод – Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/


Monday, March 02, 2015

Последний птицевод/ How much suffering will you tolerate for your food? - Frank Reese

Отрывок из книги Джонатана Сафрана Фоера Мясо Eating Animals - источник

Меня зовут Фрэнк Риз (Frank Reese), и я последний птицевод. Этому делу я посвятил всю жизнь. Не знаю, откуда у меня это. Я ходил в маленькую деревенскую школу, где была всего одна комната. Мама говорила, что первое написанное мной сочинение называлось «Я и мои индюшки».

Мне всегда нравилась их красота, их величавость. Мне нравится, как напыщенно они ступают. Не знаю. Не знаю, как это объяснить. Люблю узоры на их перьях. Я всегда любил каждую из них. Они такие любопытные, такие игривые, такие дружелюбные и полные жизни.

Вечером сидя в доме я слышу их голоса, я всегда понять, когда что-то их беспокоит. Проведя рядом с индюшками почти 60 лет, я понимаю их язык. Я знаю звуки, которые они издают, могу различить, дерутся ли две птицы или же в сарай забрался опоссум. Есть звуки, которые они издают в изумлении, и другие, когда взволнованы чем-то незнакомым. Потрясающе слушать наседку-индюшку. У нее широкий голосовой диапазон, когда она общается с птенцами. И они ее понимают. Она может им сказать: «Бегите, запрыгивайте, прячьтесь подо мной» или «Скорее, сюда». Индейки прекрасно знают, что происходит, и умеют сообщать о событиях – в своем мире, на своем языке. Я не пытаюсь приписать им человеческие свойства, ведь они не люди, а индюки. Я просто рассказываю, какие они.

Многие, минуя мою ферму, останавливаются посмотреть. Среди них много детей – из школ, из церкви, из клуба «4-Н». Некоторые спрашивают, как индюк попал на дерево или на крышу. «Он туда залетел!» А мне не верят!
В Америке индеек выращивали на воле (как я моих) миллионы людей. Этот вид индеек был на всех фермах веками, и именно их все ели.
А теперь мои – единственные из оставшихся, а я – единственный, кто разводит их таким образом.

Ни одна индейка, которую вы купили в супермаркете, не могла нормально ходить, не говоря уже о том, чтобы прыгать или летать. Вы это знали? Они даже не могут самостоятельно размножаться. Ни те, что без антибиотиков, ни органические, ни на свободном выгуле. У всех одна и та же нелепая генетика, их организм больше не способен к естественному размножению. Любая индейка, проданная в магазине или поданная в ресторане – продукт искусственного оплодотворения. Если бы всё это делалось только ради эффективности, одно дело, но эти птицы буквально не могут сами воспроизводить потомство. Скажите мне, что тут экологически устойчивого?

Моим индюкам здесь что холод, что снег, что лед - нипочем. А у современной промышленной индюшки была бы куча проблем. Они не умеют выживать. Мои птицы могут без проблем разгуливать по метровым сугробам. У моих индюшек целы все когти; у всех есть крылья и клювы – ничего не подрезано, никого не увечили. Мы их не вакцинируем, не пичкаем антибиотиками. Нет нужды. Наши птицы целый день гуляют на воздухе. А поскольку их гены ничем не испорчены, у птиц от природы сильная иммунная система. У нас птицы не умирают. Найдёте более здоровую стаю в мире, отведите меня взглянуть, только тогда я вам поверю.

Что на самом деле вычислила эта промышленность (и это была настоящая революция), – то, что для получения прибыли вовсе не нужны здоровые животные. Больные гораздо выгоднее. Животные дорого заплатили за наше желание иметь всё, всегда и за небольшие деньги.

Раньше никакая био-безопасность не требовалась. Возьмите мою ферму. Любой, кто захочет, может заехать ко мне. И я не раздумывая вывожу своих индеек на выставки и ярмарки.
Я всегда советую людям съездить посмотреть промышленную ферму по разведению индеек. Вам не придется даже заходить в здание, задолго до этого почуете запах.

Но люди не хотят слышать о таком. Они не хотят слышать, что на крупных индюшачьих фабриках есть мусоросжигательные печи для уничтожения птиц, которые мрут каждый день. Они равнодушны, когда слышат, что отправляя птиц на переработку, на фабрике заведомо знают и согласовали число: от 10 до 15% потерь во время транспортировки – столько птиц будут доставлены мертвыми.
Знаете уровень мертвых птиц при доставке в День благодарения с моей фермы? Ноль. Но это всего лишь цифры, нечему восторгаться. Все дело в деньгах. Ну, 15% индеек задохнулись. Бросьте их в мусоросжигательную печь.

Почему целые стаи промышленных птиц вдруг умирают? И как насчет людей, которые едят этих птиц? На днях местный врач-педиатр рассказал мне, что сталкивается с болезнями, о которых раньше не слышал. Это не только юношеский диабет, но также воспаления и аутоиммунные заболевания, названий которых большинство врачей даже не знает. И девочки гораздо раньше достигают половой зрелости, и аллергия у детей почти на всё, и астма вышла из-под контроля. Все понимают, что это из-за еды.
Мы намудрили с генами этих животных, закармливаем их гормонами роста и всякими медикаментами, о которых сами толком ничего не знаем. А потом мы всё это едим.

Нынешние дети – первое поколение, выросшее на всё этом; мы проводим на них научный эксперимент. Разве не странно: люди огорчаются, узнав, что несколько десятков бейсболистов принимают стероиды, тогда как мы проделываем всё это с животными, которых едим сами и которыми кормим наших детей?


Сейчас люди совершенно отдалены от животных, которых едят.
Когда я рос, первым делом заботились о животных. Работу по хозяйству выполняли до завтрака. Нас учили, что если мы не позаботимся о животных, нам нечего будет есть. Мы никогда не уезжали на каникулы. Кто-то обязательно должен быть дома. Помню, у нас бывали однодневные поездки, но мы их ненавидели, потому что если не успеть домой засветло, потом придется бежать на пастбище, собирать коров, доить их в темноте. Это надо было делать, несмотря ни на что.
Если не хочешь такой ответственности, не надо становиться фермером. Потому что именно такую цену платишь, чтобы сделать работу как надо. А не можешь делать хорошо, не делай вообще. Всё просто. И скажу вам еще одно: если потребитель не хочет платить фермеру за то, чтобы тот хорошо выполнял свою работу, то ему не надо есть мясо.

Людям это важно. И я не говорю про богатых горожан. Большинство из тех, кто покупает моих индеек, совсем небогаты; они тяжко трудятся ради постоянного дохода. Но они готовы платить больше за то, в чем они уверены. Они готовы платить настоящую цену. А тем, кто считает, будто такая цена за индейку слишком высока, я повторяю: «Не ешьте индеек».

Все говорят: покупайте свежее, покупайте местное. Это жульничество. Это всё те же птицы, и мучение у них в генах. Когда моделировали современную индюшку массового производства, в ходе экспериментов убили тысячи индеек. Сделать короче ноги или килевую кость? Сделать так или эдак? В природе порой и человеческие дети рождаются с дефектами. Но никто не стремится воспроизводить этот дефект поколение за поколением. А с индюками делают именно это.

В книге «Дилемма всеядного» (The Omnivore's Dilemma: A Natural History of Four Meals) Майкл Поллан (Michael Pollan) написал, что фермы «Полифейс» (Polyface) – нечто потрясающее, но они ужасны. Это какая-то шутка. Фермер Джоэл Салатин (Joel Salatin, владелец ферм «Полифейс») разводит промышленных птиц. Позвоните ему и спросите.
Ой, он пускает их на выгон, на подножный корм! Да разницы нет. Всё равно, что пустить на шоссе разбитую «хонду» и говорить, будто это «порше».

Кур для KFC почти всегда забивают в возрасте 39 дней. Это птенцы. Вот как быстро они растут. Органических кур Салатина, которых держат на свободном выгуле, забивают на 42-й день от рождения. И это все тот же цыпленок. Ему просто нельзя позволить жить дольше, потому что у него испоганена генетика. Задумайтесь об этом: птица, которой просто нельзя позволить вырасти! Может, Салатин скажет, что делает все как следует, насколько возможно, а держать нормальных здоровых птиц слишком дорого. Ну, извините, я не могу похлопать его по плечу, говоря, какой он славный парень. Это не вещи, это животные, поэтому нельзя говорить о «хорошем насколько возможно». Либо делаешь как надо, либо не делаешь вовсе.

Я всё делаю как полагается, от начала до конца. Главное, я держу птиц со старой генетикой, таких, которых выращивали сотню лет назад. Они медленнее растут? Да. Требуется ли им больше корма? Да. Но вы их видите и понимаете: это здоровые птицы.

Я не разрешаю транспортировать индюшат почтой. Множеству людей наплевать, что половина их индюшек умрет от стресса при пересылке, а те, кто выживут, к концу пути похудеют на пять фунтов по сравнению с теми, которым вовремя давали воду и пищу.

Мне не наплевать. Все мои птицы получают столько подножного корма, сколько хотят, я их никогда не увечу и не пичкаю медикаментами. Я не манипулирую с освещением и не морю их голодом. Я не позволяю перевозить своих индюшек в сильный холод или зной. Их транспортируют ночью, чтобы им было спокойнее. Я требую грузить в машину не очень много птиц, хотя можно было бы напихать еще и еще. Моих птиц всегда носят вверх головой, никогда не тащат за ноги, хотя на это уходит больше времени. Нашему перерабатывающему заводу пришлось замедлить процессы. Я плачу в два раза больше, чтобы они делали все вдвое медленнее. Они должны бережно снимать индюшек с трейлеров. Никаких переломов и стресса без необходимости. Все делается только вручную и осторожно. Все всегда делается как следует. Индеек оглушают перед тем как подвесить. Обычно их подвешивают живыми и протаскивают через воду под током, но у нас так не делают. У нас занимаются только одной птицей за раз. Это делает человек, руками. Нужно забивать одну птицу строго после другой, тогда все будет как следует.

Больше всего я боюсь, чтобы животных живьем не бросили в кипяток. Моя сестра как-то работала на крупной птицефабрике. Деньги были нужны. Две недели, сколько она смогла выдержать. Это было много лет назад, но она до сих пор говорит об ужасах, которых там насмотрелась.

Люди заботятся о животных, им не все равно. Я в это верю. Они просто не хотят знать или платить.
У четверти всех кур имеются усталостные переломы. Это недопустимо. Их набивают вплотную друг к другу, они сидят в собственных экскрементах, никогда не видят солнца. Их когти врастают в прутья их клеток. Это недопустимо. Они чуют приближение своих убийц. Это неприемлемо, и люди знают, что это неприемлемо. Это не вопрос убеждений, надо просто действовать по-другому.
Я не лучше других, и вовсе не пытаюсь требовать от других жить по моим правилам. Я пытаюсь убедить их жить по правилам.

У моей матери была небольшая часть индейской крови. Во мне до сих пор живо знание о том, когда индейцы просят прощения. В День благодарения, когда все благодарят, я прошу прощения. Мне нестерпимо видеть индюшек в грузовике, который повезет их на бойню. Они смотрят на меня, словно говоря: «Выпусти нас отсюда». Убивать их… слишком…
Иногда – разумом, а не сердцем – я нахожу себе оправдание: по крайней мере я делал все, что мог, для животных, находящихся под моей опекой. И вот... они смотрят на меня, а я им говорю: «Пожалуйста, простите меня». Ничего не могу с собой поделать...
С животными трудно. Сегодня вечером я выйду и заставлю всех, кто перепрыгнул на забор, вернуться назад. Эти индюшки привыкли ко мне, они знают меня, и когда я прихожу к ним, они бегут ко мне; я открываю ворота, и они заходят. Но в то же время я сажаю тысячи индюшек в грузовики и отправляю их на смерть...

Люди сосредоточены на последнем предсмертном мгновении, а я хочу, чтобы они подумали о всей жизни животного. Если бы я знал, что в конце жизни мне перережут горло, это будет длиться минуты три, а до этого я проведу целых шесть недель жизни в муках, я бы попросил, чтобы мне перерезали горло шестью неделями раньше.
Людей волнует только то, как убивают животных. Они говорят: «Какая разница, может ли оно ходить или двигаться, если его все равно убьют?»

Если бы это был ребенок, хотели бы вы, чтобы он страдал три года, три месяца, три недели, три часа, три минуты? Индюшонок – не человеческий ребенок, но он тоже страдает. Я ни разу не встречал никого из отрасли (ни менеджера, ни ветеринара, ни рабочего, никого), – кто сомневался бы, что они чувствуют боль.
Но сколько мучений вы согласны допустить ради вашей еды?

источник: I Am the Last Poultry Farmer

Сохраняйте спокойствие и перестаньте есть животных

Перевод – Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/


Thursday, February 26, 2015

Любитель кошек 20 лет обустраивал «кошкин дом»/ Man transforms his home into a cat paradise

С начала 1990-х совладелец строительной фирмы Питер Коэн (Peter Cohen) потратил десятки тысяч долларов на перестройку своего дома в Калифорнии, чтобы сделать из него рай для спасенных им котов и кошек.

Питер вырос с доме, где были собаки, и всегда считал себя любителем собак.

Поклонником кошек он сделался после покупки в 1988 году дома в Санта Барбаре. Вместе с жильем он «унаследовал» двух кошек.
Но случилось несчастье: одна из кошек погибла, а другая была сильно изранена после того, как их сбили машины. Тогда Питер решил взять в местном приюте кота, чтобы оставшейся кошке не было одиноко. С тех пор Питер и его компаньон брали в приюте по две котейки каждый год. И вскоре оказалось, что у него обитает более десятка питомцев.

Чтобы не давать им скучать, Коэн, совладелец строительной компании Trillium Enterprise Custom Builders, попросил свою команду создать для его кошек дом-мечту с множеством тоннелей, лесенок, спиралей и прочих «лазалок».

Питер живет со своим партнером Мануэлем (Manuel Flores). В неделю они тратят по 100 долларов еду для кошек.

«У нас было 18 кошек и котов, но с годами от возраста или раковых болезней четверо из них умерли. Сейчас у нас 14 кошек, весной планируем взять в приюте еще трех.
Я люблю котов и кошек по многим причинам. Но главная, наверное, в том, что нужно очень и очень постараться, чтобы завоевать доверие кошки, особенно если до этого животное перенесло травму вследствие жестокого обращения с ним. Но когда кошка решает, что тебе можно доверять – это потрясающее чувство! Знать, что ты помог вернуть мир и радость этим невинным и бесхитростным созданиям – просто замечательно».

Проектировщик и строитель по профессии, Питер Коэн задумал дом-мечту со множеством платформ, высоко расположенных местечек и дорожек, а также остроумно спрятанные внутри мебели и обстановки места для 24 кошачьих туалетов, оборудованных вентиляторами.

«Надеемся, что наши котейки ведут веселую, беззаботную, интересную и здоровую жизнь в нашем доме. Здоровые кошки – счастливые кошки, которые возвращают нам свою радость и любовь. Они могут бегать по своим дорожкам, или просто возлежать на высоких местах, наблюдая открывающийся вид».

*
Тоннели, дорожки, подвесные тропки, «лазалки» – всё для радости любимых питомцев. Сейчас у Питера 15 котов и кошек – все взяты из приютов.
«Мы стараемся взять кошек, от которых люди обычно отказываются; перенесших травму или жестокость со стороны человека», – сказал Питер в интервью.
Он сказал, что оборудование в доме «игровых площадок» для котеек стоило ему 40 тысяч долларов:
«Да, любой здравомыслящий человек скажет, что это слишком дорого. Но мне всё равно. Я люблю моих котов и кошек, люблю мой дом, люблю творчество – поэтому дизайн создавался по моему вкусу, чтобы дом был красивым.
В конце концов, сознание, что я дарю спасенным животным удобное, безопасное место для жизни, приносит мне огромное удовлетворение. Это место, где кошки могут чувствовать себя хозяевами. Животные дарят нам безоговорочную любовь. Оборудование этого дома для них – мой способ выразить этим зверикам мою признательность».

*
Начало переоборудованию дома ради кошачьего удобства было положено в 1995 году – Питер Коэн вдохновился книгой «Дом для кошек» Боба Уокера (Bob Walker - The Cat's House).

Питер сказал, что потратил от 40 до 50 тысяч долларов, хотя всё можно было бы сделать гораздо дешевле:
«В какой-то момент мы поняли, что назад дороги нет. В итоге получилось, что это дом котов и кошек, а мы просто живем здесь с ними».

Дом просторный, с четырьмя спальнями, так что кошки редко собираются все вместе. К тому же среди этих известных своим независимым нравом животных есть такие, которые предпочитают уединение – и в доме Питера у них есть такая возможность.

«Кошачьи тоннели и дорожки не только для них – они и для меня тоже. Они нравятся мне с архитектурной точки зрения, мы намеренно выбирали яркие цвета, постоянно стараемся создать что-то интересное с фигурами и формами».
Питер говорит, что к нему часто обращаются за советом о том, как лучше выбрать и разместить лазалки для кошек. Сам он сознается, что начиная перестройку дома не был вполне уверен, что кошки будут пользоваться предложенными лазами и тоннелями:
«Но вскоре мы увидели, что животные с удовольствием бегают или отдыхают на построенных для них приспособлениях».

Кошки проявляют огромный интерес также и к прудику с карпами, построенном для них – хотя интерес ограничивается созерцанием: ни одна рыба не погибла.


Помимо прочего, в доме бóльшую часть времени звучит тихая умиротворяющая музыка.

Будучи специалистом в области строительства, Питер «хотел разработать и воссоздать обстановку, уютную и удобную и для кошек, и для нас, людей». Туалеты для кошек расположены в скрытых и вентилируемых помещениях; бороться с шерстью и пылью в доме помогают пять автоматических «румба»-пылесосов.

Питер и его партнер не собираются останавливаться: «Мы стараемся добавить что-то новое или внести изменения, когда позволяет время и средства», - сказал он.
Но, несмотря на обилие занимательных и привлекательных приспособлений, его кошки не упускают случая забраться в старые пустые коробки, признался Питер.

источники: 1, 2, 3
Перевод – Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/


Wednesday, February 25, 2015

засуха в Бразилии/ Brazil's worst drought in 80 years

На фотографиях – вид с воздуха на берега водохранилища Кантарейра в Сан-Паулу, Бразилия. Страна переживает страшнейшую за последние 80 лет засуху. Уровень воды в водохранилище, основном источнике воды в регионе, сейчас составляет всего 6% от общей вместимости.

These photographs show the Cantareira reservoir in Sao Paulo, Brazil as the country experiences its worst drought in 80 years. The water levels in the reservoir, which is the region's main source of water, are currently at 6% of total capacity.
An aerial view of the Atibainha dam, part of the Cantareira reservoir, one of the main water reservoirs that supply the State of Sao Paulo, during a drought in Feb. 23, 2015 in Braganca Paulista.

источник



Thursday, February 19, 2015

Мясо Eating Animals/ Jonathan Safran Foer, extracts from book

Отрывки из книги Джонатана Сафрана Фоера Eating Animals

источник

19 января 2012

От редакции: Эта анонсированная нами ранее книга наконец выходит в свет и скоро появится в магазинах. «Мясо» — первый опыт писателя в non-fiction, предыдущие две его большие книги — это романы, «Полная иллюминация» и «Жутко громко и запредельно близко». Однако, некоторым образом, «Мясо» — чтение настолько эмоциональное и травмирующее, что куда там художественной литературе.

Объяснить, почему эту книгу нужно купить и прочесть русскому читателю, привыкшему отмахиваться от «господских вытребенек», довольно трудно. Но нужно.

Во-первых, это добросовестная журналистская работа. Фоер действительно побывал на птицефермах, свинофермах, действительно присутствовал при забое животных, поговорил с рабочими соответствующих цехов, с владельцами ферм и с активистами PETA.
Во-вторых, это личная книга: она начинается и заканчивается «Историями из жизни», в которых Фоер пытается объяснить, чтó именно его заставило отказаться от мяса.
Наконец, в-третьих — и это, наверное, самое важное, — перед нами не памфлет и не страшилка, а попытка разобраться в том, где пролегают границы человеческого.

Один из самых пронзительных абзацев этого в целом очень тяжелого текста звучит вот как:

«А еще есть Джорджи, которая спит у моих ног, пока я печатаю эти слова, она изящно изогнулась, чтобы вписаться в прямоугольник солнца на полу.

Она перебирает лапами, наверное, ей снится, что она бежит, преследуя белку? Или играет в парке с другой собакой? Может быть, она плавает во сне. Мне бы хотелось забраться внутрь ее удлиненного черепа и посмотреть, какие впечатления она пытается разложить по полочкам или от чего хочет избавиться. Изредка во сне она тявкает тихонько, а иногда взлаивает так громко, что сама себя будит, а бывает, так оглушительно, что просыпается мой сын. (Она-то всегда вновь засыпает, а вот он — никогда.) Иногда она просыпается, тяжело дыша со сна, вскакивает, подходит ко мне — ее дыхание горячит мне лицо — и смотрит прямо мне в глаза. Между нами… что

Наш подводный садизм

Примеры плохого обращения с животными и загрязнения окружающей среды, которые я приводил, рассказывая о свинофермах, иллюстрируют систему промышленного фермерства в целом. Куры, индейки и крупный рогатый скот, которых держат на промышленных фермах, сталкиваются с несколько иными проблемами и мучаются от несколько иных условий, но в основе своей все они страдают одинаково. И, как выяснилось, то же самое происходит и с рыбой. Кажется, что рыбы и наземные животные — два разных, совершенно непохожих класса живых существ, следовательно, проблемы, с которыми они сталкиваются, тоже должны различаться. Но аквакультура (Aquaculture/ aquafarming) — интенсивное выращивание морских животных в неволе — это по существу подводное промышленное фермерство.

Многие из морских животных, которых мы употребляем в пищу, в том числе большая часть лососевых, поступают на прилавки с предприятий аквакультуры. Первоначально аквакультура позиционировала себя как один из способов остановить истощение естественной популяции рыб. Некоторые заявляли, что потребность в лососе, обитающем в природной среде, снизилась, однако на самом деле выращивание лосося на фермах только стимулировало международную эксплуатацию природной популяции лосося. Добыча лосося в естественных акваториях по всему миру между 1988 и 1997 годами возросла на 27%, и ровно настолько же сократилась лососевая аквакультура.

Вопросы благоденствия (welfare), связанные с рыбными фермами, покажутся вам знакомыми. «Учебник по устройству лососевых ферм», руководство по этой индустрии, подробно рассматривает пять «главных проблем аквакультуры»:
«качество воды»,
«скученность»,
«обращение с рыбами»,
«нарушение принципов благоденствия» и
«нарушение иерархии».
Переведем это на доступный язык. Шесть источников страданий лосося — это:
(1) вода настолько загрязнена, что в ней трудно дышать;
(2) скученность настолько высока, что рыбы начинают поедать друг друга;
(3) обращение с ними настолько жестоко, что психологические последствия стресса видны уже на следующий день;
(4) работники фермы и другие животные наносят рыбам физические травмы;
(5) пищи настолько мало, что это ослабляет иммунную систему;
(6) рыбы лишены возможности формировать стабильную социальную иерархию, в результате чего происходит все больше случаев каннибализма.
Эти проблемы типичны. Учебник называет их «неотъемлемой частью системы рыбных хозяйств».

Главный источник мучений лосося и других рыб, выращиваемых на ферме, — избыток морских вшей (sea lice), которыми кишит грязная вода. Эти вши разъедают тело до открытых ран и иногда выедают до костей рыбьи морды.


Эта проблема достаточно распространена и в промышленности известна под названием «корона смерти». Одна-единственная лососевая ферма создает «облако», где концентрация морских вшей в 30 тысяч раз превышает их концентрацию в естественной среде.

Рыба, которая выживает в этих условиях (уровень смертности в разбросе от 10 до 30% считается хорошим среди многих работников этой промышленности), скорее всего будет умирать от голода в течение 7 – 10 дней, теряя в весе при транспортировке к бойне, а затем ей срежут жабры и кинут в резервуар с водой, где она умрет от кровопотери.
Зачастую убивают рыбу, находящуюся в полном сознании, и, умирая, она бьется в конвульсиях от боли. В других случаях рыбу оглушают, но современные методы оглушения ненадежны и могут привести к еще большему страданию рыбы.
Как и в случае с курами и индейками, не существует закона, требующего гуманного убоя рыбы.

Значит ли это, что рыба, выловленная в дикой природе, оказывается в более гуманных условиях? Без сомнения, до того, как ее выловят, ее жизнь лучше, поскольку она не жила в грязных огороженных водоемах. Это немаловажно.
Но возьмем наиболее распространенные способы лова морских животных, чаще всего потребляемых в Америке: тунца, креветок и лосося.
Преобладают три метода: лов на перемёт, лов кошельковым неводом и тралинг.

Перемёт похож на телефонный провод, натянутый в воде, только поддерживают его не шесты, а буйки. Вдоль основной лесы на равных промежутках подвешены маленькие лески-«ветки», каждая «ветвь» щетинится крючками. Теперь представьте не только одну из этих лесок с гроздью крючков, а множество, сотни, тянущихся одна за другой с одного-единственного корабля. К буйкам прикреплены спутниковые локаторы и другие электронные средства связи, чтобы рыбаки могли к ним вернуться. И, конечно, не один корабль разворачивает переметы, а множество, сотни и даже тысячи в крупнейших коммерческих флотилиях.

Сегодня перемёты могут достигать 75 миль (более 120 км.) в длину, леской такой длины можно пересечь Ла-Манш более трех раз.
Каждый день, по приблизительным подсчетам, забрасывается 27 миллионов крючков.

И перемёты цепляют не только представителей тех видов, которые ловят, но и еще 145 других видов животных.
Одно исследование гласит, что ежегодно во время лова на перемёт в качестве прилова [ненужная, случайная добыча, попадающая в сети в промышленном рыболовстве; см. фото внизу; см. также] гибнет примерно 4,5 миллиона морских животных, в том числе примерно 3,3 миллиона акул, 1 миллион марлинов, 60 тысяч морских черепах, 75 тысяч альбатросов, 20 тысяч дельфинов и китов.


Но прилов на перемёт не столь масштабен, как при тралинге. Наиболее распространенный вид современного креветочного траулера бороздит пространство шириной в 25—30 метров.
Траловую сеть тянут по океанскому дну на глубине 4,5—6,5 километров в течение нескольких часов, захватывая креветок (и все, что попадет) в дальний конец сети, имеющей форму воронки. Тралинг, которым почти всегда ловят креветок, — это морской эквивалент расчистки тропического леса. Какова бы ни была цель лова, траулеры захватывают рыбу, акул, скатов, крабов, кальмаров, морских гребешков — обычно около сотни разных видов рыб и других морских животных.
Умрут практически все.

(слева: тралинг тунца; справа - приманка) 

Есть что-то зловещее в этом методе «сбора урожая» морских животных, опустошающем водную среду. В среднем траулер выкидывает за борт 80 - 90% морских животных, пойманных в качестве прилова. Менее эффективные предприятия сбрасывают назад в океан более 98% пойманных морских животных мертвыми.

Мы сокращаем разнообразие и яркость океанической жизни как целокупности (нечто, что ученые лишь недавно научились измерять). Современные техники рыболовства разрушают экосистемы, необходимые для жизни более сложных позвоночных (таких, как лосось и тунец), оставляя в кильватере всего несколько видов животных, способных питаться растениями и планктоном.
Поскольку мы жадно пожираем наиболее желанных рыб, которые обычно являются плотоядными и находятся вверху пищевой цепочки, например, тунца и лосося, — то тем самым мы уменьшаем количество хищников, вызывая резкий кратковременный подъем тех видов, которые стоят в пищевой цепочке ниже. Затем мы перестаем обращать внимание на эти виды и передвигаемся еще ниже по пищевой цепи. Скорость процесса смены поколений не дает нам заметить изменения (вы знаете, какую рыбу ели ваши дедушка с бабушкой?), и тот факт, что сами по себе объемы улова не сокращаются, создает обманчивое впечатление стабильности.
Ни один человек не планирует разрушений, но рыночная экономика неизбежно ведет к нестабильности. Мы не опустошаем океан напрямую, буквально; наша деятельность походит на расчистку населенного тысячей разных видов животных леса, для создания обширных полей, засеянных одним видом соевых бобов.

(слева: морской лев, прилов; справа: альбатрос, попавший на крючок при ловле на перемёт)

Тралинг и лов с помощью перемёта внушают беспокойство не только в смысле экологии; они еще и жестоки. При тралинге сотни различных видов животных давят друг друга, ранятся о кораллы, бьются о скалы — часами, — а затем их вытягивают из воды, вызывая болезненную декомпрессию [резкое понижение атмосферного давления]: иногда из-за декомпрессии их глаза вылезают наружу или внутренние органы вываливаются через рот.
На перемёте смерть животных обычно тоже наступает очень медленно. Некоторые просто висят на крючках и умирают, только когда их снимают с лески. Некоторые умирают от ран, нанесенных крючком, или от попыток сорваться с крючка. Некоторые не могут уплыть от хищников.

Кошельковый невод — последний метод лова, который я собираюсь рассмотреть. Это основная технология, при помощи которой ловят наиболее популярную в Америке морскую рыбу — тунца.
Огромную сеть выбрасывают вокруг косяка рыбы, которую собираются выловить, а когда косяк окружен, ее нижнюю часть собирают, как будто затягивают гигантскую веревку на горловине мешка. Затем попавшуюся рыбу и любых других существ, оказавшихся по соседству с косяком, поднимают и вытягивают на палубу. Рыбу, запутавшуюся в сети, во время этого процесса будет медленно разрывать на части. Однако большинство умрет на самом корабле, где рыбы медленно задохнутся или им, еще находящимся в полном сознании, отрежут жабры. Иногда рыбу перемешивают со льдом, что только удлиняет предсмертные мучения.
Согласно недавним исследованиям, опубликованным в журнале Applied Animal Behavior Science, рыба умирает медленно и мучительно, находясь в полном сознании в ледяной похлебке (это происходит как с рыбой, выловленной в дикой природе, так и с выращенной на фермах).

(прилов - морская птица)

Имеет ли это значение настолько важное, чтобы заставить нас изменить свои пищевые пристрастия? Может быть, нужны более подробные этикетки — чтобы мы могли принимать более взвешенные решения относительно рыбы и рыбных продуктов, которые покупаем? Какие выводы смогут сделать разборчивые всеядные, если к каждому лососю, которого они съедают, прикрепить табличку, извещающую, что на ферме лосось (длиной 2,5 фута) проводит жизнь в тесной ёмкости с водой, что из глаз рыбы течет кровь из-за сильного загрязнения? Что будет, если упомянуть на этикетке разросшуюся популяцию паразитов, увеличивающееся число болезней, ухудшающуюся генетику и возникновение новых болезней, которые невозможно вылечить антибиотиками, и что все это — результат жизни на рыбной ферме?

Однако кое-что мы знаем и без этикеток. Можно предположить, что, по крайней мере, какой-то процент коров и свиней убивают быстро и безболезненно, и можно быть абсолютно уверенным, что ни одна рыба не умирает легкой смертью. Нет на свете такой рыбы. Нет нужды интересоваться, мучилась ли та рыба, которая лежит у вас на тарелке. Да, мучилась.

Рыбы, свиньи, другие съеденные животные. Неужели их мучения — самое важное в мире? Конечно, нет. Но вопрос не в этом. Вопрос в том, важнее ли это суси, бекона или куриных наггетсов?

Поедая животных

Наше восприятие приема пищи усложняется тем, что в одиночку есть не принято. Застольное братство служило укреплению социальных связей с самых давних пор, до каких смогли докопаться археологи. Пища, семья и память связаны изначально. Мы не просто животные, которые едят, мы животные, поедающие других животных.

Я храню самые нежные воспоминания о еженедельных обедах с лучшим другом, когда мы ели суси, а также об индюшачьих бургерах с горчицей и жареным луком, которые отец по праздникам готовил на заднем дворе; о вкусе соленой фаршированной рыбы у бабушки на Пасху. Эти события не стали бы тем, чем они стали, без этих блюд — вот что важно.

Отказаться от вкуса суси или жареной курицы — это потеря намного бóльшая, чем просто отказ от приятного опыта поглощения еды. Изменить то, чтó мы едим, и позволить вкусу выветриться из памяти означает понести нечто вроде культурной утраты, забыть. Но, вероятно, с этим видом забывчивости стоит смириться и даже стоит его культивировать (забвение тоже можно культивировать). Чтобы помнить о животных и заботиться об их благоденствии, нужно стереть из памяти некоторые вкусы и найти другие рычаги, управляющие памятью.

Вспомнить и забыть — это стороны одного и того же ментального процесса. Записать подробности одного события — это не то же самое, что записать детали другого (если только писать — не ваша профессия). Запомнить одно — позволить другому ускользнуть из воспоминаний (если только вы не предаетесь воспоминаниям постоянно). Это этическое, намеренное забывание. Невозможно удержать в памяти все, что знаешь. Поэтому вопрос не в том, забываем ли мы, не в том, что или кого мы забываем, изменяется ли наш рацион, — а в том, как он меняется.

Недавно мы с другом начали есть вегетарианские суси и ходить в итальянский ресторан по соседству. Вместо бургеров из индюшатины, которые жарил на гриле мой отец, мои дети будут помнить, как я на заднем дворе неумело пережаривал вегетарианские бургеры. На нашу последнюю Пасху фаршированная рыба не была главным блюдом, но мы рассказывали о ней всякие истории (а я, разумеется, могу рассказывать истории бесконечно). К рассказам об Исходе (этим величайшим историям о том, как слабый торжествует над сильным) самым неожиданным образом добавлялись новые истории о слабых и сильных.

Трапезы с особой едой, с особыми людьми и по особым случаям таковы, что мы намеренно выделяем их среди других. Добавляя к традициям наш личный выбор, мы их только обогащаем. Я убежден, что идти с традициями на компромисс стоит лишь по высшим соображениям. Но, наверное, в данном случае традиция — не столько вопрос компромиссов, сколько реальность.

Мне кажется совершенно неправильным употреблять в пищу свинину с промышленной фермы или кормить ею семью. Еще неправильнее сидеть с друзьями, поедающими свинину с промышленной фермы, и молчать, оставляя их в неведении относительно того, что они этим поддерживают. Свиньи (и это очевидно) существа умные, и уж совершенно очевидно, что на промышленных фермах они приговорены вести жалкую жизнь. Аналогия с собакой, которую держат в чулане, довольно точна — но, возможно, слишком оптимистична. Доводы, апеллирующие к борьбе против загрязнения окружающей среды, могут служить логичными и убийственными аргументами против употребления в пищу свинины с промышленной фермы.

По схожим причинам я не стану есть птицу или морских животных, выращенных промышленными методами. Глядя им в глаза, вы не ощутите того же сострадания, которое почувствуете, встретившись взглядом со свиньей. Но мы умеем видеть и глазами разума тоже.
Всё, что я узнал об уме и сложных социальных взаимоотношениях птиц и рыб, требует относиться к их мукам столь же серьезно, как и к бросающимся в глаза несчастьям свиньей с промышленных ферм.

Индустрия меньше удручает меня говядиной, выращенной на фидлоте [feedlot, территория для интенсивного откорма скота]. И 100% говядины от коров, выращенных на пастбищах, на какой-то миг затушевывают проблему забоя, точнее, такое мясо вызывает меньше беспокойства, но об этом в следующей главе. И тем не менее сказать, что нет ничего хуже промышленной свинофермы или птицефермы, — значит, не сказать почти ничего.

Для меня вопрос в следующем: поскольку употребление в пищу животных абсолютно необязательно для меня и моей семьи (в отличие от многих других жителей планеты у нас имеется широкое разнообразие других продуктов), — то стоит ли вообще есть мясо?
Я отвечаю на этот вопрос как человек, прежде любивший мясо.
Вегетарианская диета может быть богатой и приносящей радость, но, положа руку на сердце, я не могу утверждать (как это делают многие вегетарианцы), что она столь же богата, как рацион, включающий в себя мясо. (Те, кто едят приматов, тоже смотрят на западную кухню как на жалкий рацион, лишенный по-настоящему вкусной пищи.) Я люблю суси, люблю жареную курицу, люблю хороший стейк. Но у моей любви есть пределы.

Поскольку я столкнулся с реальностью промышленной фермы, отказ от употребления в пищу стандартного мяса был легким решением. Зато стало трудно вообразить того, кто (помимо получающих от этого прибыль), станет защищать промышленное фермерство.

Но всё усложняется, когда дело касается таких хозяйств, как свиноферма Уиллисов (Paul Willis' pig farm) или ранчо Фрэнка Риза (Frank Reese; на фото внизу; см. о нем подробнее).

Я восхищаюсь тем, что они делают, и, зная о страшной альтернативе, трудно не считать их героями. Они заботятся о тех, кого выращивают, и хорошо с ними обращаются, поскольку умеют это делать. И если мы, потребители, сможем ограничить наше желание полакомиться свининой и индюшатиной до пределов, которые сможет удовлетворить их естественная, т.е. обходящаяся без промышленных предприятий, популяция на земле (а это уже немало), тогда отпадет необходимость в устрашающих экологических аргументах против подобного фермерства.

Кто-то, наверное, может возразить, будто употребление в пищу животных любого вида — это необходимость. Таким образом, пусть и не напрямую, он поддержит промышленную ферму, увеличив спрос на мясо.
Есть серьезные причины, по которым я не стану есть свинину с фермы Пола Уиллиса или кур от Фрэнка Риза, но мне неловко это писать, зная, что и Пол, и Фрэнк, ставшие моими друзьями, прочтут эти слова.


Хотя Пол Уиллис (на фото вверху) делает все что может, но его свиней до сих пор кастрируют, и до сих пор им приходится преодолевать большие расстояния до бойни. А до того, как Уиллис познакомился с Дайаной Хальверсон, специалистом по благоденствию животных, которая с самого начала помогала ему в работе на компанию «Ранчо Нимана» (Niman Ranch), он обрубал поросятам хвосты, — что доказывает, что даже самый добрый фермер не всегда может целиком и полностью посвятить себя благополучию своих подопечных.

А кроме того, существуют бойни. Фрэнк честно назвал проблемы: он все ищет и не может найти подходящую бойню для своих птиц, где индеек будут забивать именно так, как ему кажется приемлемым.
Что касается забоя свиней, то «Рай для парного мяса» и вправду что-то вроде рая. Из-за того, как организована мясная промышленность в целом, из-за предписаний Министерства сельского хозяйства США и Пол, и Фрэнк вынуждены отправлять своих подопечных на бойни, которые они могут контролировать лишь частично.

На каждой ферме, как и везде, есть свои недостатки, иногда они случайные, иногда дело поставлено не так, как следует.
Жизнь полна несовершенства, но некоторые несовершенства важнее других. Насколько несовершенными позволено быть животноводческим фермам и бойням до того, как они покажутся слишком несовершенными? Разные люди проведут границу по-разному, приняв во внимание такие хозяйства, как фермы Пола и Фрэнка. Но меня (мою семью) на данный момент беспокоит, чтó представляет собой мясо на самом деле, и каким оно должно стать, чтобы заставить меня полностью от него отказаться.

Конечно, существуют обстоятельства, при которых я буду есть мясо. Существуют даже обстоятельства, при которых я съем и собаку, но я вряд ли с такими обстоятельствами столкнусь. Вегетарианство — довольно расплывчатое понятие, и я оставил за собой право самому решать вопрос об употреблении в пищу животных (а можно ли не определяться по такому вопросу?), не осуществляя этого на деле.

Это возвращает меня к Кафке, застывшему в Берлинском аквариуме.
[Известная история из жизни писателя Франца Кафки: Однажды он пошёл в Берлинский аквариум с дамой, которая потом рассказала, как Франц внезапно заговорил с рыбой: «Теперь я могу мирно на тебя смотреть, я тебя больше не ем».]
Рыба, на которую он неотрывно глядел, снова обрела безмятежный вид, — после того, как он принял решение не есть мяса. Кафка осознал, что рыба — член его незримой семьи, не равное ему, но иное существо, о котором он тревожится.
Я пережил тот же опыт в «Раю для парного мяса». Я не стал «спокоен», когда взгляд свиньи, идущей на забой у Марио, которой оставалось жить всего несколько секунд, встретился с моим. (Вам когда-нибудь случалось встречаться с чьим-то предсмертным взглядом?) Но я не смутился. Я не выбросил свинью из головы. Она стала вместилищем моей тревоги. Я почувствовал (и чувствую теперь) от этого облегчение. Мое облегчение, конечно, не имеет значения для самой свиньи. Но имеет значение для меня. И это часть моих размышлений об употреблении животных в пищу. Взяв только одну часть уравнения — о поедании животного, а не о съеденном животном, — я просто не могу чувствовать себя цельным, когда настолько сознательно, настолько умышленно забываю.

Кроме того, есть моя семья. Теперь, когда мое исследование закончено, я только в исключительном случае смогу снова заглянуть в глаза животного с фермы. Зато много раз в день, много дней я буду смотреть в глаза моему сыну.


Решение не употреблять в пищу мясо животных необходимо для меня, но оно именно мое — личное. Я взял на себя это обязательство благодаря моему (а не чьему-либо еще) опыту.

Лет 60 назад бóльшая часть моих резонов была бы просто непонятна, потому что промышленное животноводство, которое так меня беспокоит, еще не достигло подлинного размаха. Родись я в другое время, я сделал бы иные выводы. Твердое решение, что я не буду есть животных, не означает, что я стою в жесткой оппозиции к мясоедству или совершенно отвергаю гипотетическую возможность употребления животных в пищу. Помешать избиению ребенка, которому хотят «преподнести урок», вовсе не означает быть противником строгой родительской дисциплины. Решить, что я буду добиваться строгой дисциплины для своего ребенка тем, а не иным способом, не означает, что я дерзну навязывать свое мнение другим родителям. Решение для одной семьи не означает, что это решение для всей страны или для всего мира.

Хотя я уважаю разные взгляды на проблему употребления в пищу животных, я пишу эту книгу не просто для того, чтобы выразить свое отношение к этой проблеме. Фермерство приобретает ту или иную форму не только благодаря личному выбору продуктов питания, но и благодаря политическим решениям. Одного выбора собственного рациона недостаточно. Но насколько радикально я готов внедрять и распространять мои собственные взгляды на выбор лучшей (на мой взгляд) системы животноводства (я не ем их продуктов, но буду поддерживать тот типа фермерства, который представляют Пол и Фрэнк)?
Чего я жду от других? Чего мы все должны ждать друг от друга, когда стоит вопрос о поедании мяса?

Относительно ясно, что промышленное фермерство гораздо хуже того, что не нравится мне лично. Но совершенно не ясно, какие из этого следуют выводы. Означает ли тот факт, что промышленное фермерство жестоко обращается с животными, экологически расточительно и загрязняет окружающую среду, необходимость бойкотировать продукцию промышленных ферм? Может ли половинчатое решение (предпочтение достаточно хорошей системы закупок продукции с непромышленных ферм) стать заменой бойкоту? Или вопрос не в нашем личном выборе покупок, а в законодательном решении и коллективных политических акциях?

Где, проявив уважение, следует просто не соглашаться с кем-то, а где ради более важных ценностей надо уже сопротивляться и агитировать других делать то же? Где то, в чем мы согласны, оставляет пространство для разногласий, а где оно требует совместных действий? Я не настаиваю, что употребление в пищу мяса всегда неправильно для всех, или что мясная промышленность в принципе безнадежна, учитывая ее сегодняшнее чудовищное состояние.
Какие позиции в отношении употребления в пищу животных лично я буду считать главными, имея в виду моральные нормы?


Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...