Monday, January 19, 2009

Том Реган. Эссе «Аргументы в пользу прав животных» (начало) / The Case for Animal Rights, An Essay by Tom Regan (part 1)

Том Реган (Tom Regan), род. 28 ноября 1938 года в Питтсбурге, Пенсильвания, - американский философ, специализирующийся в области прав животных.

Том Реган - в списке знаменитых вегетарианцев

Судьба животных - в наших руках;
По замыслу Бога - мы равны.

Я считаю себя защитником прав животных - как части движения за права животных. Это движение, как я его вижу, преследует множество целей, включая полный отказ от использования животных в исследованиях; упразднение коммерческого животноводства в сельском хозяйстве, а также полное устранение коммерческой и спортивной охоты (включая использование капканов).

Я знаю, есть люди, которые утверждают, будто верят в права животных, но не признают вышеперечисленных целей. Интенсивное животноводство (factory farming), говорят они, это неправильно, это нарушение прав животных, однако традиционное сельское хозяйство с использованием животных – это нормально. Тестирование токсичности косметики на животных – это нарушение их прав; но важные медицинские исследования (исследования рака, например) - нет. Забивать дубинками бельков (детенышей тюленей) - это омерзительно; но забой взрослых тюленей – это нормально. Раньше мне казалось, что я понимаю их доводы. Теперь уже нет. Нельзя исправить несправедливость, просто придав ей опрятный вид.

На самом деле, основополагающая ошибка – в том, каким образом обращаются с животными. И это не детали, меняющиеся от случая к случаю. Проблема в системе в целом. Жалкое, бедственное положение и заброшенность телёнка, обреченного стать телятиной – душераздирающе; пульсирующая боль шимпанзе с внедренными глубоко в его мозг электродами – невыносима и омерзительна; мучительная смерть енота, угодившего лапой в капкан – тягостна. Но фундаментальная ошибочность – это не боль, не страдание, не лишение. Они лишь составляющие этой ошибки. Зачастую всё намного, намного хуже. Но суть ошибочности – не здесь.

Фундаментальная ошибка и заблуждение – сама система, которая позволяет нам относиться к животным как к ресурсам, материалам в нашем распоряжении: чтобы поедать их, манипулировать ими хирургическим путем или эксплуатировать ради азарта и выгоды. Как только мы соглашаемся с таким отношением к животным (будто они ресурсы для человека) – всё остальное становится предсказуемо и прискорбно. Какой смысл переживать об их одиночестве, боли, смерти? Если животные существуют для нас, чтобы так или иначе приносить нам выгоду, - тогда не имеет значения ничего, что наносит им вред - или же имеет значение лишь в случае причинения неудобства нам, когда мы едим эскалоп из телятины, например. Итак: да, освободите телят из одиночных клеток, дайте им побольше места, немного соломы, несколько приятелей. Но оставьте нам телячий эскалоп.

Однако немного соломы, больше места и несколько приятелей не устранят – даже не затронут – основного заблуждения, присущего нашему взгляду на животных и обращению с ними как с материалом для человека. Именно как к материалу относятся к телёнку, которого убивают после мучительной жизни в тесной клетке; но так же относятся и к другому, выращенному (как говорят), «в более гуманных условиях». Чтобы исправить ошибки нашего отношения к фермерским животным требуется нечто большее, чем создание «более гуманных» методов выращивания: необходим полный отказ от коммерческого животноводства.

Как именно мы это делаем, делаем ли мы это вообще или (как в случае с исследованиями на животных) протестуем против их использования – всё это в большой степени вопросы политические. Прежде чем изменить свои привычки, люди должны изменить свои убеждения. Достаточное количество людей, особенно избранных на государственные посты, обязаны верить в изменения (должны хотеть изменений) - прежде, чем у нас появятся законы, защищающие права животных. Процесс изменения очень сложен и утомителен, - а также требует усилий многих людей: в образовании, рекламном бизнесе, политических организациях и общественной деятельности, - вплоть до заклеивания конвертов и марок. Я по образованию и практике философ и мои возможности в смысле вклада подобного рода довольно ограничены, - но, хочется верить, важны. Идеи – это валюта философии; их смысл и рациональный фонд – это не гайки и болты для законодательного процесса или техник организации сообщества.
Это то, что я исследовал на протяжении прошлых десяти лет - в своих эссе и беседах, а в последнее время - в книгах «Аргументы в пользу прав животных» (The Case for Animal Rights) и «Борьба за права животных» (The Struggle for Animal Rights). Я уверен, что основные выводы, сделанные в моих работах, верны, поскольку основываются на весомых аргументах. Я уверен, что на стороне идеи о правах животных - не только эмоции, но и здравый смысл.

В данном эссе я хотел бы предложить, в самом схематичном виде, набросок некоторых основных направлений моих книг. Их основные темы (и нас это не должно удивлять) охватывают вопросы и ответы на основополагающие, фундаментальные вопросы нравственности о том, что такое этика, как её следует понимать и какова наилучшая теория нравственности. Я всё это рассматриваю.

Надеюсь, мне удастся высказаться по поводу формы, которую, на мой взгляд, принимает эта теория. Попытка сделать это будет (используя слово, с помощью которого один дружелюбно настроенный критик однажды описал мою работу) церебральной, интеллектуальной, - возможно, даже чересчур интеллектуальной. Но это ошибочное впечатление. Мои чувства по поводу того, как обращаются с животными, столь же сильны и глубоки, как чувства моих более изменчивых соотечественников. У философов, говоря на современном жаргоне, более развито правое полушарие мозга. А левое полушарие мы используем (или должны использовать) из-за сокрытых там талантов.

С чего начать? Начнем с вопроса о том, как понимали нравственный статус животных мыслители, отрицающие наличие у животных прав. Потом проверим устойчивость их идей, следя, насколько хорошо они способны выдержать жар справедливой критики. Если начать рассуждать в данном направлении, очень скоро обнаружишь, что некоторые люди уверены, будто у нас нет никаких обязанностей перед животными, будто мы ничего им не должны, и что мы не можем сделать ничего, приносящего им вред. Скорее, мы можем совершать неправильные поступки, вовлекающие животных, и таким образом, имеем в отношении них обязанности. Подобные представления можно назвать косвенными взглядами на обязанности. Приведем пример: предположим, сосед пинает вашу собаку. В этом случае он делает что-то не так. Но не по отношению к вашей собаке. Ошибочное действие он сделал по отношению к вам. Причинять огорчения людям – неправильно, а пинок собаки вашим соседом вас огорчил. Таким образом, неправильно поступили с вами, а не с вашей собакой. Или так: пнув вашу собаку, сосед нанес вред вашей собственности. А поскольку причинять ущерб собственности другого человека неправильно, ваш сосед сделал что-то не так – конечно, по отношению к вам, а не к вашей собаке. Сосед нанес собаке не больший ущерб, чем вашему автомобилю, разбей он лобовое стекло. Обобщая, можно сказать, что все наши обязанности относительно животных – это косвенные обязанности по отношению друг к другу, к человечеству.

Как можно попытаться оправдать подобное мнение? Можно было бы сказать, что ваша собака ничего не чувствует и что пинок соседа её не травмировал. Плевать на боль, которой никто не чувствует. Кто-то может так сказать, - но не рационально мыслящий человек. Потому что, помимо прочих соображений, такое мнение сделает любого, кто его придерживается, уверенным, будто человек тоже не чувствует боли – будто людям тоже всё равно, что с ними происходит.
Второе мнение состоит в том, что, хотя оба (человек и собака), травмированы пинком, значение имеет лишь та боль, которую испытывает человек. Но, опять же, ни один рационально мыслящий человек в это не поверит. Боль – всегда боль, где и с кем бы ни происходила. Если причинение вам боли соседом неправильно из-за боли, - нельзя сознательно игнорировать или отметать нравственную релевантность боли, которую чувствует ваша собака.

Философы, которые придерживались (а некоторые придерживаются до сих пор) взглядов о косвенных обязанностях, пришли к пониманию, что им следует избегать двух упомянутых пороков: мнения, будто животные ничего не чувствуют, а также идеи, будто только человеческая боль нравственно релевантна. Среди таких мыслителей популярна та или иная форма контрактарианизма (или контрактуализма) (contractarianism).

Вот, очень кратко, исходная идея: моральные принципы состоят из ряда правил, которые добровольно согласились соблюдать люди; мы делаем так, подписывая контракт (отсюда название - контрактарианизм или контрактуализм). Те, кто понимает и принимает условия контракта, защищены; они имеют права, описанные, признанные и защищенные контрактом. И эти контракторы могут также быть защитой для других, - тех, кто не может понять этику и, следовательно, не может подписать контракт самостоятельно, - но кого они любят. Например, маленькие дети не способны подписать контракт и имеют ограниченные права. Но они всё равно защищены по контракту из-за сентиментальной выгоды других, - прежде всего, их родителей. Таким образом, есть обязанности в отношении этих детей, - но никаких обязанностей у них самих. Наши обязанности в этом случае – это косвенные обязанности по отношению к другим людям, обычно к их родителям.

Что касается животных, - поскольку они не способны понимать контракты, не могут подписать их - они не имеют никаких прав. Между тем, как и дети, некоторые животные являются объектами сентиментальной выгоды. Например, вы любите свою собаку или кота. Таким образом, животные, о которых заботится достаточное количество людей (животные-компаньоны, киты, бельки, американский «лысый орел»), хотя и испытывают недостаток прямых прав, всё же защищены по причине сентиментальной выгоды людей. В таком случае, согласно контрактуализму, у меня нет никаких обязанностей по отношению к вашей собаке или любому другому животному, - нет даже обязанности не причинять им боль или страдание; моя обязанность не причинять им вреда – это обязанность перед теми людьми, которым не всё равно, что случится с этими животными. Что касается других животных, в отношении которых нет никакой (или есть лишь небольшая) сентиментальная выгода - в случае сельскохозяйственных животных, например, или лабораторных крыс – те обязанности, которые мы имеем, становятся всё слабее, вплоть до полного исчезновения. Боль и смерть, которые выносят эти животные, хотя и реальны, но не ошибочны в случае, если никто о них не заботится.

Когда речь заходит о нравственном статусе животных, контрактуализм было бы нелегко опровергнуть, если бы существовал адекватный теоретический подход к нравственному статусу людей. Однако его не существует, - что делает вопрос относительно животных спорным. Для рассмотрения: мораль, этика, согласно (непродуманной) позиции контрактуализма, состоит из правил, которые люди согласились соблюдать. Какие люди? Ну, достаточное количество людей, чтобы на что-то повлиять - то есть, собирательно, имеющие власть осуществлять правила, оговоренные в контракте. Это очень хорошо для подписавших контракт, но не так хорошо для тех, кого не просили о подписи. В контрактуализме того типа, который мы рассматриваем, нет ничего, что гарантирует или требует, чтобы каждый имел равную возможность участия в формировании правил этики. В результате этот подход к этике санкционирует самые вопиющие формы социальной, экономической, нравственной и политической несправедливости, от репрессивной системы кастовости до расовой или гендерной дискриминации. Власть, по этой теории, имеет все права. Пусть жертвы несправедливости продолжают страдать. Это не имеет значения, пока никто – один или несколько контракторов - не заботятся об этом.
От подобной теории просто захватывает моральный дух... как будто, к примеру, нет ничего ошибочного в апартеиде в Южной Африке, если этим недовольны только несколько белых южноафриканцев. Теория, способная столь мало предложить на уровне нравственности в отношении к людям просто не может дать ничего, когда речь заходит об отношении людей к животным.

Версия только что рассмотренного контрактуализма, как я сказал, - это незрелый и необдуманный вариант, и, по совести сказать его убежденным сторонникам, возможны гораздо более совершенные, умные и оригинальные варианты. Например, Джон Роулз (John Rawls) в своей «Теории справедливости» (A Theory of Justice) формулирует версию контрактуализма, который заставляет контракторов игнорировать частные особенности человека - то, белый он или чернокожий, мужчина это или женщина, гений или человек со скромными способностями. Роулз уверен, что только игнорируя эти детали мы гарантируем, что принципы справедливости, прописанные контрактом, не основаны на предвзятости или предрассудке. Несмотря на то, что мнение Роулза более обоснованно, чем остальные необдуманные формы контрактуализма, оно несовершенно, поскольку систематически отрицает тот факт, что мы имеем прямые обязанности по отношению к тем людям, которые не воспринимают справедливости - маленьким детям, например, а также умственно отсталым людям.

И все же можно сказать с уверенностью, что если бы мы издевались над ребенком или умственно отсталым взрослым, мы бы делали нечто, причиняющее ему ущерб, - и не потому, что это расстраивало бы других людей с чувством справедливости. И поскольку это верно в случае с людьми, которых мы не можем рационально игнорировать, то же самое относится к животным.

Таким образом, мнения о косвенных обязанностях, включая наилучшие из них, не могут руководствоваться нашим рациональным одобрением. Поэтому любая этическая теория, которую мы принимаем рационально, должна по крайней мере признавать, что у нас есть прямые обязанности по отношению к животным, так же, как есть прямые обязанности в отношении друг друга. Следующие две теории, о которых я вкратце расскажу, пытаются соответствовать этому требованию.

Первую я называю теорией жестокости-доброты. Простыми словами, она говорит о том, что мы обязаны быть добрыми к животным и обязаны не быть с ними жестокими. Несмотря на привычный и обнадеживающий круг этих идей, я не считаю, что такой взгляд является адекватной теорией. Чтобы пояснить, возьмем доброту. Добрый человек действует, исходя из определенного мотива - сострадания или заботы, например. И это – добродетель. Но нет никакой гарантии, что добрый поступок это правильный поступок. Если я буду щедрым расистом, например, то буду добр по отношению к представителям моей расы, ставя их интересы выше интересов остальных. Моя доброта была бы настоящей, и, как всякая доброта, хорошим качеством. Но думаю, слишком очевидно, чтобы дискутировать: мои добрые действия тут не безупречны с точки зрения нравственности, поскольку коренятся в несправедливости. Таким образом, доброта, несмотря на то, что это - добродетель, которую нужно приветствовать, просто не выдержит веса теории правильных поступков.

С жестокостью – то же. Люди (или их поступки) являются жестокими, если они проявляют недостаточно сочувствия (или, что еще хуже, испытывают радость) к чужим страданиям. Жестокость во всех своих проявлениях – порок; трагический человеческий изъян. Но точно так же, как человек, движимый добротой не обязательно делает то, что правильно, - так и отсутствие жестокости не гарантирует, что человек избегает ошибочных действий. Многие люди, делающие аборты, например, - не жестокие садисты. Но сам этот факт не решает ужасно сложного вопроса о нравственности аборта. То же самое, когда рассматриваем нравственность нашего отношения к животным. Так что, да, будем выступать за доброту, против жестокости. Но давайте не будем считать, будто выступая за одно и против второго, мы отвечаем на вопросы о том, что правильно и что ошибочно в отношении нравственности.

Некоторые люди считают, что теория, которую мы ищем, - это утилитаризм. Утилитарист, прагматик придерживается двух моральных принципов. Первый - равенство: важны интересы всех, и схожие интересы должны считаться одинаковыми по важности. Белый или черный, американец или иранец, человек или животное – важна боль или страх каждого; и важны настолько, насколько эквивалентны боли или страху кого-то еще. Второй принцип, с которым согласен прагматик, - принцип утилитарности, полезности: поступайте так, чтобы наилучшим образом балансировать между удовлетворением и неудовлетворенностью всех вовлеченных в результаты вашего поступка сторон.

В таком случае, как прагматик я должен подходить к решению задачи о том, как мне вести себя нравственно, таким образом: мне следует спросить, на кого повлияет моё желание совершить тот или иной поступок; насколько сильно повлияет на каждого в отдельности; где искать наилучшие результаты - какой выбор с наибольшей вероятностью даст наилучшие результаты, оптимальный баланс между удовлетворением и неудовлетворенностью. Этот вариант, каков бы он ни был, - должен стать моим выбором. В этом моя нравственная обязанность.

Великая привлекательность утилитаризма опирается на его бескомпромиссный эгалитаризм: интересы каждого важны также, как похожие интересы других. Тот тип одиозной дискриминации, которую оправдывают некоторые формы контрактуализма, утилитаризм отвергает в принципе, - например, спесиецизм (speciesism), то есть систематическая дискриминация, основанная на принадлежности разным биологическим видам.

Тем не менее, равенство, которое мы находим в утилитаризме, - это не то равенство, которое имеют в виду защитники животных или прав человека. Утилитаризм не оставляет места равным нравственным правам отдельных индивидуумов, поскольку не оставляет места для их врожденных, неотъемлемых значимости и достоинства. Для прагматика важно удовлетворение интересов индивидуума, а не сам индивидуум. Вселенная, в которой удовлетворяется ваша потребность в воде, пище и тепле, при прочих равных условиях, лучше, чем вселенная, где эти потребности не удовлетворены. Но ни вы, ни животное не имеют никакой ценности сами по себе. Важны только ваши чувства.

Вот аналогия для пояснения этого философского взгляда: в чашке содержатся различные жидкости, иногда сладкие, иногда горькие, иногда смесь из двух. Важны сами жидкости: чем слаще – тем лучше; чем горше – тем хуже. Чашка, ёмкость, никакой ценности не имеет; важно лишь то, что в неё помещают. Для прагматика, вы и я похожи на эту чашку: мы не имеем значения как индивидуумы, так что о равенстве ценности каждого из нас речи нет. Значение, ценность имеет то, что в нас помещено, то, для чего мы служим сосудами: наше чувство удовлетворения имеет позитивное значение, а чувство неудовлетворенности – негативное.

окончание эссе

источник

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт
http://elena-kuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...