Tuesday, May 14, 2013

Московские бездомные собаки (2010) / Moscow’s stray dogs

источник/ source: Moscow’s stray dogs // The Financial Times // By Susanne Sternthal // Published: January 16 2010

Автор - Сюзанн Стернталь (журналистка и писатель, в настоящее время живет в Москве)

Бездомный пёс на платформе московского метро

Когда речь идет о собаках, россияне способны на безумства. Возьмем случай, произошедший несколько лет назад. 22-летняя модель Юлия Романова со своим любимым стаффорширдским терьером однажды зимним вечером возвращалась от дизайнера, создающего костюмчики для собак. Юлия и её пес - на терьере был новенький жакетик – оказались на станции метро «Менделеевская». Здесь парочка столкнулась с Мальчиком – дворнягой, который жил на станции, охраняя её от других собак и пьяниц. Охраняя свою территорию, Мальчик залаял на парочку. Но вместо того, чтобы просто пройти мимо, Романова полезла в свой розовый рюкзак, вытащила кухонный нож и на глазах множества пассажиров метро зарезала дворнягу.

Романову арестовали и назначили годичное психиатрическое лечение. Как часто бывает в России, эта жуткая история повлекла за собой всплеск сострадания к московским бездомным собакам. На входе метро «Менделеевская» теперь стоит бронзовый памятник Мальчику, созданный на пожертвования.

Памятник стал символом 35 тысяч бездомных собак, обитающих в российской столице – около 84 на квадратную милю площади. Собак можно увидеть везде: они лежат во дворах многоэтажек, бродят около рынков и киосков, спят в метро и подземных переходах. По ночам слышен их лай и вой. Бездомные собаки Москвы не похожи на породистых псов, которых предпочитают озабоченные статусом москвичи.

Я со своей семьей переехала в Москву в прошлом (2009) году и была потрясена огромным количеством бездомных животных. Со временем, наблюдая за ними, я увидела, что несмотря на некоторое разнообразие окраса – некоторые черного цвета, другие рыжеватые или сероватые - все они кажутся одной породы: средней величины, с густой шерстью, островатыми мордами и миндалевидными глазами. Длинные хвосты, стоячие уши.

Ведут себя они тоже по-разному. Часто можно увидеть бездомного пса на платформе метро. Когда поезд останавливается, собака заходит в него, садится на сидение или ложится на пол, если пассажиров много, и выходит через несколько станций. Есть даже вебсайт, посвященный бездомным собакам в метро (www.metrodog.ru), где пассажиры публикуют сделанные мобильными фото и видео, запечатлевшие смышленых псов, которые пользуются метрополитеном также как и прочие москвичи.

Откуда берутся все эти животные? Ответу на этот вопрос посвятил себя Андрей Поярков. Ему 56 лет, он биолог, специализирующийся на изучении волков. Его исследования сосредоточены на том, каким образом различное окружение влияет на поведение и социальную организацию собак. Он изучает московских бродячих собак около 30 лет и утверждает, что их внешность и поведение постепенно меняются по мере адаптации к переменам в столице России. Почти все бездомные собаки родились на улице – выброшенная домашняя собака фактически приговорена к гибели: по оценкам Пояркова, из них выживает не более 3%.

. . .

Поярков работает в Институте проблем экологии и эволюции имени А. Н. Северцова, расположенном на юго-западе Москвы. Его кабинет невелик, но может гордиться высокими потолками и окнами. На столе в центре комнаты – клетки, в которых четыре горностая снуют по тоннелям и бегают в колесе. Поярков и я сидим около стола и пьем зеленый чай.

Андрей Поярков подкармливает бездомных собак в Москве

Впервые о наблюдении за бродячими собаками он задумался в 1979 году, начав с тех, что обитали около его дома, или попадались по пути на работу. Площадь его наблюдений составила около 10 кв. км., это место обитания около ста собак. Поярков начал записывать лай и другие звуки, издаваемые собаками и изучать их социальную организацию; фотографировал, записывал данные, отмечая места обитания конкретных собак.

Он быстро понял, что изучать бродячих собак гораздо проще, чем волков: «Увидеть волка в дикой природе – редкая удача; то есть они встречаются, но ненадолго и издали. А вот бродячих собак можно наблюдать сколько угодно, обычно приближаясь почти вплотную». По данным Пояркова, в Москве обитает от 30 до 35 тысяч бродячих собак; тогда как популяция волков по всей территории России составляет от 50 до 60 тысяч. Плотность популяции, говорит биолог, определяет частоту контактов животных друг с другом, что в свою очередь влияет на их поведение, психологию, устойчивость к стрессам и отношение к среде обитания.

«Другое отличие бродячих собак от волков, - рассказывает далее биолог, - в том, что собаки, как правило, гораздо менее агрессивны в целом и намного терпимее друг к другу». Волки остаются исключительно внутри своей стаи, даже если их территория соприкасается с другими стаями. А вот определенная стая собак может доминировать над остальными, с вожаком, «патрулирующим» эти стаи, временно присоединяясь к ним. Наблюдения привели Пояркова к выводу, что такой вожак – не обязательно самый сильный или влиятельный пёс; но непременно самый умный – ведь от него зависит выживание стаи.

Бродячие животные Москвы, считает Поярков, занимают положение между домашними животными и волками, находясь на начальных стадиях перехода из одомашненности к дикой природе. Считается, что поворот этого процесса вспять маловероятен; одомашнить бродячую собаку практически невозможно – многие животные просто не выносят замкнутого помещения.

«Генетически волки и собаки почти идентичны. Что изменилось, и в значительной степени, в процессе одомашнивания – спектр гормональный и поведенческих показателей, поскольку жесткий естественный отбор исключил наиболее агрессивных животных», - говорит Поярков. Он вспоминает работы советского биолога Дмитрия Беляева, высланного сталинскими властями из Москвы в 1948 году за приверженность к классической генетике, шедшей в разрез с тогдашней официальной наукой.

Под предлогом изучения психологии животных, Беляев организовал в Новосибирске исследовательский центр, где на примере серебристой лисицы проверял свою теорию о том, что наиболее важным в процессе одомашнивания собак было отсутствие агрессии. Он начал отбирать лисиц, которые демонстрировали наименьший страх перед человеком, и скрещивал их. Через 10-15 лет выращенные им лисицы проявляли привязанность к своим смотрителям, даже лизали им руки. Они лаяли и виляли хвостами. Уши стали висячими, а кроме того выработалась пятнистая окраска – удивительное явление, связанное со снижением у животных уровня адреналина, имеющего общие траектории с меланином и контролирующего выработку пигментов.

«С бездомными собаками наблюдается обратный процесс, - объясняет Поярков, – то есть, движение от одомашненности к более «естественному» состоянию». И действительно, бродячие собаки редко имеют пятнистый окрас, почти не виляют хвостами и с опаской относятся к людям.

. . .

Бездомные псы Москвы впервые упоминаются в рассказах журналиста и писателя второй половины XIX века Владимира Гиляровского. Но Поярков уверен, что собаки существуют столько, сколько сам город. Они остаются не похожими на волков; в частности, демонстрируя «полиморфизм» - ряд поведенческих особенностей, которые отчасти сформированы «экологической нишей», занимаемой собакой. Величина популяции бродячих собак объясняется умением приспосабливаться: «С несколькими «нишами» - больше ресурсов и возможностей»,- считает биолог.


Зима; 
бездомный пёс ищет тепло

По частоте контактов с людьми и способам прокормиться Поярков разделяет бродячих собак на четыре группы со своими экологическими нишами.

Тех собак, которые наиболее комфортно чувствуют себя рядом с людьми, биолог называет «сторожевыми». Они обитают при гаражах, складах, больницах и прочих огороженных учреждений; считают местных охранников своими хозяевами, а те их подкармливают.

Поярков продолжает рассказ: «Вторая стадия на пути возвращения к «естественному» состоянию – когда собака социализируется с людьми в общем, опасаясь привязанности к кому-то конкретно. Это собаки-попрошайки, которых можно назвать отличными специалистами в человеческой психологии». Биолог приводит пример: кажется, что пёс дремлет, пока толпы людей идут мимо; но едва заметив того, кто может покормить, поднимает голову: «Собака подойдет к старушке, начнет улыбаться и помахивать хвостом, и почти обязательно получит что-то из еды». Такие собаки не просто чуют, кто несет что-то съестное, но и знают, кто может остановиться и покормить.

Собаки-попрошайки живут относительно небольшими стайками под руководством вожака. Если пёс умен, но занимает низкую социальную ступень в группе, он будет часто покидать стаю в поисках еды. Заметив, как просят корм другие собаки, он будет наблюдать и учиться у них.

Третья группа - собаки, которые соприкасаются с людьми, но общаются практически исключительно с другими бродячими псами. Пищу они добывают в основном на помойках и в мусорных баках. В советское время улов таких псов был невелик, что значительно сократило популяцию (наравне с государственными службами по отлову и «утилизации» бездомных животных). В пост-советский период попытки властей «очистить» город, убивая собак, прекратились; появились источники корма; бродячих собак стало больше.

Последняя группа, по Пояркову – так называемые дикие собаки: «Они живут в городе, но сторонятся людей, видя в них опасность. Такие собаки обычно ведут ночной образ жизни в промышленных зонах и лесопарках; они – хищники, питаются мышами, крысами, а иногда и кошками».

. . .

Есть также одна подгруппа бездомных животных – собаки, обитающие в московском метро. «Собака в метро появилась по прозаической причине: их туда впускали. Это началось в конце 1980-х, во время перестройки. Появилось немного больше еды; люди начали прикармливать бездомных псов», - рассказывает этолог (специалист по психологии и поведению животных) Андрей Неуронов, работавший с собакой Владимира Путина - лабрадором Кони.

Бездомный пёс в метро Москвы

Неуронов говорит, что внутри станций метро, особенно в холодные месяцы, живет около 500 бродячих собак, но только примерно 20 из них обучились ездить на поездах. Это происходит постепенно, сначала с целью расширения территории, а позже становится образом жизни: «Зачем ходить пешком, если можно проехаться? - отмечает этолог. – Собаки ориентируются по-разному; нужную станцию определяя по запаху, по названию, которое объявляет диктор в вагоне, по промежуткам времени. Если, например, по понедельникам на одной из станций вы подкармливаете собаку, она поймет, в какой день и в какое время вас следует ждать – в этом помогает чувство времени, заложенное в их биологических часах».


Собаки в метро безошибочно определяют людей – радостно виляют хвостом навстречу приветливым прохожим; но моментально ретируются, завидев издали злобных старух, дежурящих у турникетов.
«Прямо около этого выхода, - Неуронов показывает в сторону станции Фрунзенская, неподалеку от парка, где мы беседуем, - спит на матрасе черный пёс по кличке Малыш. И однажды я видел: перед ним стоит миска свежего говяжьего фарша , а пёс медленно, почти лениво ест, не вставая с матраса».

. . .

Москвичи реагируют на бродячих собак по-разному: одни с ненавистью, другие с сочувствием. Модель Романова, заколовшая бродяжку-пса Мальчика – пример крайней ненависти; скромный памятник, поставленный Мальчику – пример противоположного отношения. Городские власти оказались под давлением общественности и вынуждены были принять меры для защиты бездомных животных. Но результаты сомнительные. В 2002 году мэр Юрий Лужков постановил отказаться от уничтожения бродячих собак, предпочтя стерилизацию и создание приютов.

Но пока сами граждане России не начнут добровольно применять практику стерилизации домашних животных, это будет лишь полумерой. Один русский знакомый, заметив, что мой пёс породы риджбек кастрирован, воскликнул: «Зачем вы изуродовали собаку?» [мнение о стерилизации как «издевательстве над животным» широко распространено и среди моих украинских знакомых, считающих себя защитниками или просто любителями животных – Е.К.]

В прошлом [2009] году городской бюджет выделил около 30 млн. долларов на возведение 15 приютов для животных. Но это и близко не достаточно для размещения бездомных животных.

В то же время от определенных граждан слышны требования вернуться к отлову и убийству бродячих животных.
Биолог Поярков уверен, что такое решение не принесет желаемых результатов; напротив, может повлечь за собой опасность: «Хотя целью таких «зачисток» считается борьба с распространением бешенства, глистов, токсоплазмоза и прочих инфекций, на деле произойдет следующее: потенциально зараженные собаки и другие животные придут в Москву из-за черты города, потому что биологический барьер, поддерживаемый популяцией городских бродячих собак, окажется опрокинутым. Окружающая обстановка становится хаотичной и непредсказуемой, эпидемиологическая ситуация ухудшается».

33-летний Алексей Верещагин, аспирант, работающий с Поярковым, считает, что Москва в силах найти способы контроля притока новых бродячих собак. Но это вовсе не значит, что Алексей поддерживает мнение, будто бездомных животных надо убрать из столицы: «Я рос с ними. Лично я считаю, что эти животные делают жизнь в городе интереснее». Как многие другие специалисты, он сомневается, что бродячих животных когда-либо можно уничтожить полностью; в особенности принимая во внимание общее беспорядочное администрирование города.

Поярков признаёт, что стерилизация, в случае грамотного проведения, поможет контролировать численность бездомных животных. Также его исследования доказывают, что популяция бездомных собак регулируется и естественным образом. Пищевые ресурсы ограниченны и обуславливают постоянство популяции в рамках 35 000 животных. Кроме того, московские бездомные собаки не могут размножаться бесконечно; большинство щенков не доживает до взрослого возраста. «Если кто-то из них выживает, то только чтобы занять место умершей бездомной собаки», - говорит Поярков. И всё равно – срок жизни бездомных собак не превышает 10 лет.

Проведя изучение московских бездомных собак и проанализировав их инстинкты, биолог не спешит увидеть улицы города без собак: «Я далеко не уверен, что Москва должна остаться без собак. Несомненно то, что они очищают город; не дают расплодиться крысам. Почему город должен выглядеть как каменная пустыня? Зачем жить без уличных собак, которые всегда были с нами рядом?»

Перевод – Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/

Moscow’s stray dogs

source: Moscow’s stray dogs
Moscow’s stray dogs // The Financial Times //
By Susanne Sternthal // Published: January 16 2010

A stray dog on the platform of a Moscow metro station

Russians can go nutty when it comes to dogs. Consider the incident a few years ago that involved Yulia Romanova, a 22-year-old model. On a winter evening, Romanova was returning with her beloved Staffordshire terrier from a visit to a designer who specialises in kitting out canine Muscovites in the latest fashions. The terrier was sporting a new green camouflage jacket as he walked with his owner through the crowded Mendeleyevskaya metro station. There they encountered Malchik, a black stray who had made the station his home, guarding it against drunks and other dogs. Malchik barked at the pair, defending his territory. But instead of walking away, Romanova reached into her pink rucksack, pulled out a kitchen knife and, in front of rush-hour commuters, stabbed Malchik to death.

The statue of Malchik erected by well-wishers after his death

Romanova was arrested, tried and underwent a year of psychiatric treatment. Typically for Russia, this horror story was countered by a wellspring of sympathy for Moscow’s strays. A bronze statue of Malchik, paid for by donations, now stands at the entrance of Mendeleyevskaya station. It has become a symbol for the 35,000 stray dogs that roam Russia’s capital – about 84 dogs per square mile. You see them everywhere. They lie around in the courtyards of apartment complexes, wander near markets and kiosks, and sleep inside metro stations and pedestrian passageways. You can hear them barking and howling at night. And the strays on Moscow’s streets do not look anything like the purebreds preferred by status-conscious Muscovites. They look like a breed apart.

I moved to Moscow with my family last year and was startled to see so many stray dogs. Watching them over time, I realised that, despite some variation in colour – some were black, others yellowish white or russet – they all shared a certain look. They were medium-sized with thick fur, wedge-shaped heads and almond eyes. Their tails were long and their ears erect.

They also acted differently. Every so often, you would see one waiting on a metro platform. When the train pulled up, the dog would step in, scramble up to lie on a seat or sit on the floor if the carriage was crowded, and then exit a few stops later. There is even a website dedicated to the metro stray (www.metrodog.ru) on which passengers post photos and video clips taken with their mobile phones, documenting the ­savviest of the pack using the public transport system like any other Muscovite.

Where did these animals come from? It’s a question Andrei Poyarkov, 56, a biologist specialising in wolves, has dedicated himself to answering. His research focuses on how different environments affect dogs’ behaviour and social organisation. About 30 years ago, he began studying Moscow’s stray dogs. Poyarkov contends that their appearance and behaviour have changed over the decades as they have continuously adapted to the changing face of Russia’s capital. Virtually all the city’s strays were born that way: dumping a pet dog on the streets of Moscow amounts to a near-certain death sentence. Poyarkov reckons fewer than 3 per cent survive.

. . .
Andrei Poyarkov works at the A.N. Severtsov Institute of Ecology and Evolution in south-west Moscow. His office is small, but boasts high ceilings and tall windows. Several wire cages sit on a table in the centre of the room. Inside them, four weasels scurry through tunnels and run on a wheel. Poyarkov and I sit near the weasels and sip green tea.

Andrei Poyarkov feeding stray dogs in Moscow

He first thought of observing the behaviour of stray dogs in 1979, and began with the ones that lived near his apartment and those he encountered on his way to work. The area he studied came to comprise some 10 sq km, home to about 100 dogs. Poyarkov started making recordings of the sounds that the strays made, and began to study their social organisation. He photographed and catalogued them, mapping where each dog lived.

He quickly found that the strays were much easier to study than wolves. “To see a wild wolf is a real event,” he says. “You can see them, but not for very long and not at close range. But with stray dogs you can watch them for as long as you want and, for the most part, be quite near them.” According to Poyarkov, there are 30,000 to 35,000 stray dogs in Moscow, while the wolf population for the whole of Russia is about 50,000 to 60,000. Population density, he says, determines how frequently the animals come into contact with each other, which in turn affects their behaviour, psychology, stress levels, physiology and relationship to their environment.

“The second difference between stray dogs and wolves is that the dogs, on average, are much less aggressive and a good deal more tolerant of one another,” says Poyarkov. Wolves stay strictly within their own pack, even if they share a territory with another. A pack of dogs, however, can hold a dominant position over other packs and their leader will often “patrol” the other packs by moving in and out of them. His observations have led Poyarkov to conclude that this leader is not necessarily the strongest or most dominant dog, but the most intelligent – and is acknowledged as such. The pack depends on him for its survival.

Moscow’s strays sit somewhere between house pets and wolves, says Poyarkov, but are in the early stages of the shift from the domesticated back towards the wild. That said, there seems little chance of reversing this process. It is virtually impossible to domesticate a stray: many cannot stand being confined indoors.

“Genetically, wolves and dogs are almost identical,” says Poyarkov. “What has changed significantly [with domestication] is a range of hormonal and behavioural parameters, because of the brutal natural selection that eliminated many aggressive animals.” He recounts the work of Soviet biologist Dmitri Belyaev, exiled from Moscow in 1948 during the Stalin years for a commitment to classical genetics that ran counter to state scientific doctrine of the time.

Under the guise of studying animal physiology, Belyaev set up a Russian silver fox research centre in Novosibirsk, setting out to test his theory that the most important selected characteristic for the domestication of dogs was a lack of aggression. He began to select foxes that showed the least fear of humans and bred them. After 10-15 years, the foxes he bred showed affection to their keepers, even licking them. They barked, had floppy ears and wagged their tails. They also developed spotted coats – a surprising development that was connected with a decrease in their levels of adrenaline, which shares a biochemical pathway with melanin and controls ­pigment production.

“With stray dogs, we’re witnessing a move backwards,” explains Poyarkov. “That is, to a wilder and less domesticated state, to a more ‘natural’ state.” As if to prove his point, strays do not have spotted coats, they rarely wag their tails and are wary of humans, showing no signs of ­affection towards them.

. . .
The stray dogs of Moscow are mentioned for the first time in the reports of the journalist and writer Vladimir Gilyarovsky in the latter half of the 19th century. But Poyarkov says they have been there as long as the city itself. They remain different from wolves, in particular because they exhibit pronounced “polymorphism” – a range of behavioural traits shaped in part by the “ecological niche” they occupy. And it is this ability to adapt that explains why the population density of strays is so much greater than that of wolves. “With several niches there are more resources and more opportunities.”

The dogs divide into four types, he says, which are determined by their character, how they forage for food, their level of socialisation to people and the ecological niche they inhabit.


A dog seeking warmth near Moscow’s Ministry of Foreign Affairs

Those that remain most comfortable with people Poyarkov calls “guard dogs”. Their territories tend to be garages, warehouses, hospitals and other fenced-in institutions, and they develop ties to the security guards from whom they receive food and whom they regard as masters. I’ve seen them in my neighbourhood near the front gate to the Central Clinical Hospital for Civil Aviation. When I pass on the other side with my dog they cross the street towards us, barking loudly.

“The second stage of becoming wild is where the dog is socialised to people in general, but not personally,” says Poyarkov. “These are the beggars and they are excellent psychologists.” He gives as an example a dog that appears to be dozing as throngs of people walk past, but who rears his head when an easy target comes into view: “The dog will come to a little old lady, start smiling and wagging his tail, and sure enough, he’ll get food.” These dogs not only smell who is carrying something tasty, but sense who will stop and feed them.

The beggars live in relatively small packs and are subordinate to leaders. If a dog is intelligent but occupies a low rank and does not get enough to eat, he will separate from the pack frequently to look for food. If he sees other dogs begging, he will watch and learn.

The third group comprises dogs that are somewhat socialised to people, but whose social interaction is directed almost exclusively towards other strays. Their main strategy for acquiring food is gathering scraps from the streets and the many open rubbish bins. During the Soviet period, the pickings were slim, which limited their population (as did a government policy of catching and killing them). But as Russia began to prosper in the post-Soviet years, official efforts to cull them fell away and, at the same time, many more choice offerings appeared in the bins. The strays flourished.

The last of Poyarkov’s groups are the wild dogs. “There are dogs living in the city that are not socialised to people. They know people, but view them as dangerous. Their range is extremely broad, and they are ­predators. They catch mice, rats and the occasional cat. They live in the city, but as a rule near industrial complexes, or in wooded parks. They are nocturnal and walk about when there are fewer people on the streets.”

My neighbourhood is in the north-west of Moscow and lies between a large wooded park and one of the canals of the Moscow river. Leaving the windows open once the thaw of spring finally took hold, I found myself pulled out of a deep slumber by a cacophony that sounded as if packs of dogs were tearing each other apart in the grounds of our apartment complex. This went on for weeks. I later learned that spring is when many strays mate – “the dog marriage season”, as Russians poetically call it.

. . .
There is one special sub-group of strays that stands apart from the rest: Moscow’s metro dogs. “The metro dog appeared for the simple reason that it was permitted to enter,” says Andrei Neuronov, an author and specialist in animal behaviour and psychology, who has worked with Vladimir Putin’s black female Labrador retriever, Connie (“a very nice pup”). “This began in the late 1980s during perestroika,” he says. “When more food appeared, people began to live better and feed strays.” The dogs started by riding on overground trams and buses, where supervisors were becoming increasingly thin on the ground.

Neuronov says there are some 500 strays that live in the metro stations, especially during the colder months, but only about 20 have learned how to ride the trains. This happened gradually, first as a way to broaden their territory. Later, it became a way of life. “Why should they go by foot if they can move around by public transport?” he asks.

“They orient themselves in a number of ways,” Neuronov adds. “They figure out where they are by smell, by recognising the name of the station from the recorded announcer’s voice and by time intervals. If, for example, you come every Monday and feed a dog, that dog will know when it’s Monday and the hour to expect you, based on their sense of time intervals from their ­biological clocks.”

 
A stray dog begs for food on the Moscow metro

The metro dog also has uncannily good instincts about people, happily greeting kindly passers by, but slinking down the furthest escalator to avoid the intolerant older women who oversee the metro’s electronic turnstiles. “Right outside this metro,” says Neuronov, gesturing toward Frunzenskaya station, a short distance from the park where we were speaking, “a black dog sleeps on a mat. He’s called Malish. And this is what I saw one day: a bowl of freshly ground beef set before him, and slowly, and ever so lazily, he scooped it up with his tongue while lying down.”

. . .
Stray dogs evoke a strong reaction from Muscovites. While the model Romanova’s stabbing of a stray demonstrated an example of one extreme, the statue erected in his memory depicts the other. The city government has been forced to take action to protect the strays, but with mixed results. In 2002, mayor Yuri Luzhkov enacted legislation forbidding the killing of stray animals and adopted a new strategy of sterilising them and building shelters.

But until Russians themselves adopt the practice of sterilising their pets, this will remain only a half-measure. One Russian, noting that my male Ridgeback is neutered, exclaimed: “Now, why would you want to cripple a dog in that way?” Even though the city budget allocated more than $30m to build 15 animal shelters last year, that is not nearly enough to accommodate the strays.

Still, there is pressure from some quarters to return to the practice of catching and culling them. Poyarkov believes this would be dangerous. While the goal, he acknowledges, “is to do away with dogs who carry rabies, tapeworms, toxoplasmosis and other infections, what actually happens is that infected dogs and other animals outside Moscow will come into the city because the biological barrier maintained by the population of strays in Moscow is turned upside down. The environment becomes chaotic and unpredictable and the epidemiological situation worsens.”

Alexey Vereshchagin, 33, a graduate student who works with Poyarkov, says that Moscow probably could find a way of controlling the feared influx. But that doesn’t mean he thinks strays should be removed from the capital. “I grew up with them,” he says. “Personally, I think they make life in the city more interesting.” Like other experts, Vereshchagin questions whether strays could ever be eliminated completely, particularly given the city’s generally chaotic approach to administration.

Poyarkov concedes that sterilisation might control the number of strays, if methodically conducted. But his work suggests that the population is self-regulating anyway. The quantity of food available keeps the total steady at about 35,000 – Moscow strays are at the limit and, as a result, most pups born to strays don’t reach adulthood. “If they do survive, it is only to replace an adult dog that died,” Poyarkov says. Even then, their life expectancy seldom exceeds 10 years. Having spent a career studying the stray dogs of Moscow and tracing their path back towards a wilder state, he is in no hurry to see them swept from the streets.

“I am not at all convinced that Moscow should be left without dogs. Given a correct relationship to dogs, they definitely do clean the city. They keep the population of rats down. Why should the city be a concrete desert? Why should we do away with strays who have always lived next to us?”

Susanne Sternthal is a writer living in Moscow

Monday, May 13, 2013

Молитва о животных, сбитых автомашинами/ Beautiful Justice: Prayers for Roadkill

source: Beautiful Justice: Prayers for Roadkill,
by Ben Barker / Deep Green Resistance, Wisconsin

Скажу вам: 
если и есть инстинкт, 
которого я не разделяю
и никогда не пойму –
так это стремление убить нечто красивое,
чтобы затем повесить на стену.
Ани ДиФранко (Ani DiFranco)

Изувеченные. Расплющенные. Превращенные в месиво. Обочины автотрасс усеяны телами животных – это чьи-то матери, отцы, братья, сестры, друзья... Ничего, кроме черствого безразличия в кусках металла, несущихся по шоссе на огромных скоростях. Бессчетные погибшие – мыши, еноты, змеи, опоссумы, птицы, олени, ящерицы... Прибавьте сюда невообразимое число убитых пчел, мух, муравьев и прочих крохотных существ, чьи тела едва заметны и сметаемы с лобового стекла автомобилей.

Такое же черствое безразличие ежегодно тиранит 9 миллиардов животных на фермах всего мира.
Можете представить себя запертыми в тесную клетку, среди множества тел других несчастных, где невозможно повернуться или хотя бы лечь? Можете представить, как вам – вы в полном сознании, - перерезают горло? Или как ваше тело окунают в кипяток, сдирают кожу или расчленяют? А ведь это – неизменная реальность для бессчетного числа коров, телят, свиней, уток, гусей и других живых существ, для которых их жизнь столь же ценна, как ваша – для вас.

То же черствое равнодушие каждый год истязает десятки миллионов животных в вивисекторских лабораториях университетов и исследовательских учреждений всего мира. Вообразите себя – разрезанными, зараженными, отравленными газом, исколотыми инъекциями, изувеченными ожогами, лишенными глаз? Эти «важные исследования» проводятся, среди прочего, для проверки безопасности мыла и косметики. Эти мучения – повседневная реальность для множества приматов, кошек, собак, кроликов, грызунов и прочих живых созданий, жизнь которых так же важная для них, как ваша – для вас.

Такое же преступное равнодушие – основа и причина целого ряда других злодеяний: браконьерство, глубоководный траловый лов (истреблено 90% крупной рыбы), превращение целых ареалов обитания в громады каменных зданий или сельскохозяйственные угодья (прерии Северной Америки, некогда бывшие домом для миллионов бизонов, ныне составляют 2% от своей первоначальной площади).

Большинство из нас, обитателей индустриального общества, могут жить дни за днями, будучи в относительной защищенности от реально происходящих жизненных процессов. Многие из нас также защищены от полной мучений действительности, которую в индустриальной цивилизации вынуждены выносить живые существа, не принадлежащие к человеческому роду.
Это, в сочетании с объявленной против эмпатии (способности сострадать и сопереживать) войной, которую ведёт доминирующая культура, облегчает большинству людей возможность игнорировать страдания, или пренебрегать ими как чем-то малозначительным.
Сколько раз вам приходилось слышать фразу: «Животные не могут чувствовать так, как люди»? Вы сами могли видеть мучения животных, когда их сметает в лица земли; глаза покрытых перьями или шерстью живых существ переполнены страданиями совершенно так же, как и глаза человеческого существа. Но в нашей культуре верховенство, превосходство человека – вот господствующая религия (при желании можете называть её христианством или наукой). Человеческое превосходство подразумевает, что вы с вашей эмпатией, милосердием и состраданием – глупы и неуместны.

Не обращать внимания на жертв дорожного движения труднее. Вот они лежат, эти тела – не за воротами скотобоен или лабораторий, не в отдалении океанских глубин или лесов. Они убиты, они лежат на обочинах дорог; бездыханные и недвижимые, с выражением ужаса на обезображенных мордах, с внутренностями, вываливающимися из животов. Мало чем отличаясь от сбитых автомобилями людей. Вообразите, что это вы живете в лесу; ранним утром отправились на охоту, а теперь хотите вернуться домой. Но для этого надо пересечь автотрассу. Вы делаете шаг, ступаете с земли на асфальт – и вдруг удар, словно вспышка молнии, и ваше тело распластано на дороге.

Промышленно развитый капитализм обесценивает жизнь. Так он функционирует. Система основана на производстве, это эвфемизм [слово, которое служит заменой слова, считающегося грубым, обидным или неприличным], которым прикрывают процесс переработки живых существ в мертвые предметы потребления. Горные вершины превращают в банки с газировкой; вековые леса – в пиломатериалы; крокодилов – в сумки.

Если доминирующая идеология не замечает, вернее, активно игнорирует понятие священности жизни, то и убитые на дорогах не стоят нашего внимания. Это всего лишь составляющая автотранспорта и дорожного движения, заявляет идеология общества, - так, словно автотрассы более реальны, чем живые, дышащие существа; так, будто человек вправе решать судьбы целых популяций животных. Неужели действительно так: мы не способны представить жизнь без автотрасс и автомобилей, но с легкостью движемся навстречу будущему без двухсот видов растений и животных, вымирающих ежедневно?

Меня занимает вопрос: как может смерть не причинять горя? Но сразу за ним - новый вопрос: как целая культура может быть выстроена на систематическом уничтожении местности, от которой зависит сама эта культура? Для столь абсурдного явления рационального ответа просто нет.

В своей книге «Колумб и другие каннибалы» (Columbus and Other Cannibals) писатель Джек Форбс (*см. о нем ниже) утверждает, что тяга к смерти, присущая доминирующей культуре, по-настоящему может быть объяснена только как болезнь, реальная болезнь, которую писатель именует ветико психоз (wetiko psychosis), то есть психоз каннибализма. Эта болезнь, пишет Форбс, «величайшая из известных эпидемий человечества». Он продолжает: «Империалисты, насильники и эксплуататоры не просто люди, сбившиеся на порочный путь. Они ненормальны (нечисты) в самом прямом смысле этого слова. Они умственно больны, и это заболевание души, как ни трагично, очень заразно». Садизм истязательств над животными не человеческой природы (nonhumans) – идеальный пример ветико-психоза. Те, кто правят фабриками интенсивного животноводства и опытными лабораториями заражены, они распространяют заболевание далее, по всей нашей культуре, до тех пор, пока оно не начинает казаться частью жизни.

Случаи, когда мне приходилось видеть жертв дорожного движения, стали главным шагом на пути возрождения моей эмпатии, сострадательности, которая мне, как человеку, присуща от рождения. Это помогло начать процесс очищения, освобождения моего сердца и разума от болезни ветико. Несправедливость слишком вопиющая, чтобы её игнорировать. Ясно помню тот день, когда ехал в машине на месте пассажира, и заметил посреди дороги мертвую самку енота. Метров через 400 выше по дороге лежали трупики двух её детенышей. Моё сердце сжалось; на глазах появились слезы.

С тех пор я замечаю так много истребленных жизней. Боль не притупляется, как не утихает дух протеста.

Вот один случай, произошедший на днях. Я шел по лесочку недалеко от моего дома, и еще за несколько метров заметил белую мордочку самки опоссума. Она неподвижно лежала на боку прямо посередине тропинки. Подойдя ближе, я увидел остекленевшие глаза зверька, смотревшие прямо перед собой. Я слышал, что напуганные опоссумы умеют «притворяться мертвыми», лежа без движения по четыре часа подряд, пока минует опасность. Но этот зверек был мертв по-настоящему, я в этом убедился, придя на печальное место несколько дней спустя.
Я не знаю, что стало причиной смерти опоссума. На трупике не было отметин хищников, а середина довольно оживленной дорожки – странное место для смертного одра. Зверька что-то погубило. Может, отрава, которую распыляют на лужайках; или тот факт, что небольшая лесистая площадка со всех сторон окружена домами и машинами. Опоссумы – местные зверьки для этой территории; и находятся в такой же опасности, как местная культура человека. «Опоссум» происходит из apasum, то есть «белый зверек» на языке поухатан (Powhatan, индейское племя).
Издавна опоссумы были самой многочисленной популяцией млекопитающих в Западном полушарии. Но теперь цивилизация вторгается в дом любых животных нечеловеческой природы, и опоссумы, которые питаются падалью или отходами и сумели адаптироваться, тоже вынуждены сражаться со стремительным сокращением ареалов их обитания.

Как неопытный горожанин, я не знал, что делать с трупиком опоссума. Бросить как есть, чтобы какой-то другой прохожий принимал решение? Но ведь для ликвидации тела могут вызвать службу контроля животных, и тогда трупик окажется в мусоросжигательной печи... Мне казалось, что это существо предпочло бы остаться в лесу. Как все создания на пороге смерти, зверек вернул бы свое тело земле, которая для него, как и для всех нас, была источником средств к существованию.

Мне не хотелось привлекать внимания возможных прохожих, и я заторопился. По краям дорожки лежали крупные кленовые листья; я взял в руки по листу – наподобие перчаток; и перенес тельце опоссума в сторонку от дороги. Там я прикрыл его ветками и листьями. Попытка жалкая, но всё же мне удалось сделать подобие могилы. Я был печален, мысленно произнеся нечто вроде «покойся с миром, дружище».
Переход любого живого существа от жизни к смерти заслуживает глубокого уважения и поминовения. Именно этого не достаёт доминирующей ныне культуре; и этому мы должны учиться заново. Если бы я мог найти подходящие слова и вернуться в прошлое – именно эту мысль я стремился бы донести.

Жизнь любого живого существа не тщетна. И жизнь этого опоссума тоже. Своей жизнью и здоровьем зверек делал вклад в местную экосистему, а говоря глобально, в здоровье и биоразнообразие всего мира.
Только мои собратья по биологическому виду не исполняют задуманного природой, а вместо этого активно уничтожают, разрушают мир, который питает их собственную жизнь. Они безумны. Их надо остановить. Жизнь опоссума, наша жизнь, любая жизнь священна и гораздо важнее, чем промышленная цивилизация. Мне жаль, что последние мгновения жизни этого зверика прошли в окружении бездушных и чуждых строений. Мне жаль, что смерть зверька была внезапной и безвременной. Но его жизнь не была напрасной.

Мне хочется расширить эту скромную молитву, охватив ею всех жертв автодорог, животноводческих ферм, опытных лабораторий. За жизнью неизбежно следует смерть, но она не должна быть такой беспощадной и жестокой. Нашу нынешнюю культуру подпитывает только смерть. Здесь чинят садистские убийства под эгидой человеческой надменности – эти убийства, а не смерть от естественных причин, стали обыденностью.

Я повторюсь: смерть есть часть жизни. Всё живое обязано питать свои силы. Смерть необходимо и неизбежно замыкает коловращение жизни; это равновесие. Промышленная цивилизация по своей сути, напротив, разрушает это равновесие. Она охотится уже даже не на отдельных особей, но на целые экосистемы; не только ради поддержания жизни, но ведомая тягой к смерти, безумием, ветико-психозом.

Стоит ли говорить, что всё живое жаждет жить? Я знаю людей, которые так привыкли к мысли о вивисекции и фабриках интенсивного животноводства, что утратили чувствительность; окоченели. Но нам нужно помнить, что к чему. Как писал Деррик Дженсен (Derrick Jensen): «Любая жизнь стремится жить. И пока живы мы сами, пока осознаём себя частью и собратьями всего живого, задача наша ясна: помогать живому жить».

Вот еще история. Мой приятель стал свидетелем сцены: оленя сбила машина. Удар был так силен, что животному оторвало ноги, а тело было отброшено на другую проезжавшую машину. У кромки автодороги стояла самка оленя, оплакивая смерть своего убитого спутника. Это их земля. Автодороги и эта цивилизация непрерывно разрастаются; идет война, вот так, просто и ясно. Вы только взгляните на обочины автодорог – и увидите сами.

* * *
*Известный писатель, мыслитель Джек Д. Форбс (Jack Forbes, 1934-2011), представитель коренного населения Америки, автор книги «Колумб и прочие каннибалы» (Columbus and Other Cannibals). Впервые опубликованный в 1978 году, этот текст лег в основу антицивилизационного движения. Самые влиятельные активисты Америки на десятилетия оказались вдохновленными историей терроризма, геноцида, экоцида, изложенной с точки зрения американского индейца. Как ни пугающе это звучит, но радикальная критика Форбса, направленная против современного «цивилизованного» мира и стиля жизни, в наши дни звучит актуальнее, чем когда-либо.

Называя стремление Запада поглотить, использовать землю заболеванием, Форбс пишет: «Варварство не знает границ. Жадность не знает границ. Извращения не ведают пределов... Все эти характеристики зашкаливают, доходят до крайности, неизбежно и непрерывно развиваясь и расширяясь, стоит лишь зародиться начальной инфекции. Это болезнь потребления и истребления жизней и территорий других живых существ. Я называю эту болезнь каннибализмом».
источник/ source

Цитаты из книги:

Религия, по сути, есть образ жизни. Наша религия – это не то, что мы декларируем, заявляем, пропагандируем; наша религия – это то, что мы круглосуточно делаем, чего хотим, ищем, о чем мечтаем и фантазируем, о чем думаем, - всё это вместе. Итак, твоя религия – это твоя жизнь; причем не идеальная жизнь, но обыденная, твой повседневный образ жизни.

Религия – не молитва, не церковь, не теизм или атеизм; у неё мало общего с тем, что белые люди называют «религией». Это каждый наш шаг, каждый поступок. Если мы затаптываем жука – это наша религия; если проводим опыты на живых животных – это наша религия; если передергиваем в карты – это наша религия; если мечтаем о славе – это наша религия; если злобно сплетничаем – это наша религия; если поступаем грубо и агрессивно – это и есть наша религия. Всё то, что мы делаем и чем являемся, - наша религия.

*
Империализм создает для обеспокоенных масс иллюзию богатства. Это, как правило, служит для сокрытия того факта, что правящие классы самым расточительным образом, поглощают и берут под свой контроль природные ресурсы, а также любыми иными путями используют национальные богатства для собственных нужд. В итоге обычных граждан призывают всё это оплатить; как правило, когда военная машина уже не способна поддерживать внешнюю агрессию.

*
Для человечества «норма» - любовь.
Жестокость – отклонение от нормы.
Мы не грешники по природе.
Мы учимся быть злыми.
Нас приучают сбиваться с праведного пути.
Нас сводят с ума другие люди; они сами безумны и рисуют для нас картины мира, который уродлив, жесток, безумен и полон страха.

source: Jack D. Forbes, Columbus and Other Cannibals: The Wetiko Disease of Imperialism, Exploitation and Terrorism

Перевод – Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/


Thursday, May 02, 2013

господа, мы звери/ /grigory chkhartishvili quote

Ну и в дикую же эпоху мы с вами живем, господа!

Самая передовая наша наука и львиная часть наших доходов используются для изобретения и производства орудий убийства.
Мы усердно гробим природу планеты, на которой живем.
Мы беспрестанно мучаем и унижаем себе подобных.
Мы черт-те как воспитываем наших детей.
Мы толком не знаем, как функционирует наше тело, а уж наш мозг – вообще тайна за семью печатями.
Цена человеческой жизни даже в развитых странах мала, а в неразвитых ничтожна.
У нас целые социальные слои и даже народы живут в позорной нищете.
Странами, как правило, управляют далеко не лучшие представители населения – такую уж мы разработали систему отрицательного естественного отбора.
Планета кишит преступниками, которых сажают в специальные загоны, где эти плохие люди становятся еще хуже.
Мы невежественны, жестоки, и 99 процентов проживают жизнь на манер животного: едим, хлопаем глазами, производим потомство и потом умираем.

Кстати о животных. Для них у нас повсюду устроены «лагеря смерти». Мы выращиваем наших «меньших братьев», чтобы убивать и пожирать, а из их кожи шьем себе обувь и сумки.
В общем, абсолютное средневековье.

Из статьи Г. Ш. Чхартишвили

Wednesday, May 01, 2013

Джереми Бентам о правах животных/ Jeremy Bentham on animal rights

Придёт тот день, когда все представители животного мира обретут те неотъемлемые права, нарушить которые посмеет лишь власть тирании... В один прекрасный день мы осознаем наконец, что количество конечностей, качество меха или строение позвоночника не есть основания, достаточные для определения судьбы живого существа. Что же ещё может служить критерием для определения той черты, которую нам не дозволено переступать? Может это рассудок или осмысленная речь? Но тогда взрослая лошадь или собака - куда более разумное и коммуникабельное существо, нежели младенец, которому день, неделя или даже месяц отроду. Допустим даже, что реальность была бы прямо противоположной, но что это меняет в конце концов? Вопрос ведь не в том, могут ли они рассуждать? Могут ли они говорить? Но в том, способны ли они страдать?
«Принципы морали и законотворчества», Джереми Бентам (1748-1832), английский философ, экономист, правовед

* * *
“The day may come when the rest of animal creation may acquire those rights which never could have been withholden from them but by the hand of tyranny. The French have already discovered that the blackness of the skin is no reason why a human being should be abandoned without redress to the caprice of a tormentor. It may one day come to be recognized that the number of legs, the villosity of the skin, or the termination of the os sacrum are reasons equally insufficient for abandoning a sensitive being to the same fate. What else is it that should trace the insuperable line? Is it the faculty of reason, or perhaps the faculty of discourse? But a full-grown horse or dog is beyond comparison a more rational, as well as a more conversable animal, than an infant of a day or a week or even a month old. But suppose they were otherwise, what would it avail? The question is not, Can they reason? nor Can they talk? but, Can they suffer?”
Jeremy Bentham -

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...