Thursday, February 19, 2015

Мясо Eating Animals/ Jonathan Safran Foer, extracts from book

Отрывки из книги Джонатана Сафрана Фоера Eating Animals

источник

19 января 2012

От редакции: Эта анонсированная нами ранее книга наконец выходит в свет и скоро появится в магазинах. «Мясо» — первый опыт писателя в non-fiction, предыдущие две его большие книги — это романы, «Полная иллюминация» и «Жутко громко и запредельно близко». Однако, некоторым образом, «Мясо» — чтение настолько эмоциональное и травмирующее, что куда там художественной литературе.

Объяснить, почему эту книгу нужно купить и прочесть русскому читателю, привыкшему отмахиваться от «господских вытребенек», довольно трудно. Но нужно.

Во-первых, это добросовестная журналистская работа. Фоер действительно побывал на птицефермах, свинофермах, действительно присутствовал при забое животных, поговорил с рабочими соответствующих цехов, с владельцами ферм и с активистами PETA.
Во-вторых, это личная книга: она начинается и заканчивается «Историями из жизни», в которых Фоер пытается объяснить, чтó именно его заставило отказаться от мяса.
Наконец, в-третьих — и это, наверное, самое важное, — перед нами не памфлет и не страшилка, а попытка разобраться в том, где пролегают границы человеческого.

Один из самых пронзительных абзацев этого в целом очень тяжелого текста звучит вот как:

«А еще есть Джорджи, которая спит у моих ног, пока я печатаю эти слова, она изящно изогнулась, чтобы вписаться в прямоугольник солнца на полу.

Она перебирает лапами, наверное, ей снится, что она бежит, преследуя белку? Или играет в парке с другой собакой? Может быть, она плавает во сне. Мне бы хотелось забраться внутрь ее удлиненного черепа и посмотреть, какие впечатления она пытается разложить по полочкам или от чего хочет избавиться. Изредка во сне она тявкает тихонько, а иногда взлаивает так громко, что сама себя будит, а бывает, так оглушительно, что просыпается мой сын. (Она-то всегда вновь засыпает, а вот он — никогда.) Иногда она просыпается, тяжело дыша со сна, вскакивает, подходит ко мне — ее дыхание горячит мне лицо — и смотрит прямо мне в глаза. Между нами… что

Наш подводный садизм

Примеры плохого обращения с животными и загрязнения окружающей среды, которые я приводил, рассказывая о свинофермах, иллюстрируют систему промышленного фермерства в целом. Куры, индейки и крупный рогатый скот, которых держат на промышленных фермах, сталкиваются с несколько иными проблемами и мучаются от несколько иных условий, но в основе своей все они страдают одинаково. И, как выяснилось, то же самое происходит и с рыбой. Кажется, что рыбы и наземные животные — два разных, совершенно непохожих класса живых существ, следовательно, проблемы, с которыми они сталкиваются, тоже должны различаться. Но аквакультура (Aquaculture/ aquafarming) — интенсивное выращивание морских животных в неволе — это по существу подводное промышленное фермерство.

Многие из морских животных, которых мы употребляем в пищу, в том числе большая часть лососевых, поступают на прилавки с предприятий аквакультуры. Первоначально аквакультура позиционировала себя как один из способов остановить истощение естественной популяции рыб. Некоторые заявляли, что потребность в лососе, обитающем в природной среде, снизилась, однако на самом деле выращивание лосося на фермах только стимулировало международную эксплуатацию природной популяции лосося. Добыча лосося в естественных акваториях по всему миру между 1988 и 1997 годами возросла на 27%, и ровно настолько же сократилась лососевая аквакультура.

Вопросы благоденствия (welfare), связанные с рыбными фермами, покажутся вам знакомыми. «Учебник по устройству лососевых ферм», руководство по этой индустрии, подробно рассматривает пять «главных проблем аквакультуры»:
«качество воды»,
«скученность»,
«обращение с рыбами»,
«нарушение принципов благоденствия» и
«нарушение иерархии».
Переведем это на доступный язык. Шесть источников страданий лосося — это:
(1) вода настолько загрязнена, что в ней трудно дышать;
(2) скученность настолько высока, что рыбы начинают поедать друг друга;
(3) обращение с ними настолько жестоко, что психологические последствия стресса видны уже на следующий день;
(4) работники фермы и другие животные наносят рыбам физические травмы;
(5) пищи настолько мало, что это ослабляет иммунную систему;
(6) рыбы лишены возможности формировать стабильную социальную иерархию, в результате чего происходит все больше случаев каннибализма.
Эти проблемы типичны. Учебник называет их «неотъемлемой частью системы рыбных хозяйств».

Главный источник мучений лосося и других рыб, выращиваемых на ферме, — избыток морских вшей (sea lice), которыми кишит грязная вода. Эти вши разъедают тело до открытых ран и иногда выедают до костей рыбьи морды.


Эта проблема достаточно распространена и в промышленности известна под названием «корона смерти». Одна-единственная лососевая ферма создает «облако», где концентрация морских вшей в 30 тысяч раз превышает их концентрацию в естественной среде.

Рыба, которая выживает в этих условиях (уровень смертности в разбросе от 10 до 30% считается хорошим среди многих работников этой промышленности), скорее всего будет умирать от голода в течение 7 – 10 дней, теряя в весе при транспортировке к бойне, а затем ей срежут жабры и кинут в резервуар с водой, где она умрет от кровопотери.
Зачастую убивают рыбу, находящуюся в полном сознании, и, умирая, она бьется в конвульсиях от боли. В других случаях рыбу оглушают, но современные методы оглушения ненадежны и могут привести к еще большему страданию рыбы.
Как и в случае с курами и индейками, не существует закона, требующего гуманного убоя рыбы.

Значит ли это, что рыба, выловленная в дикой природе, оказывается в более гуманных условиях? Без сомнения, до того, как ее выловят, ее жизнь лучше, поскольку она не жила в грязных огороженных водоемах. Это немаловажно.
Но возьмем наиболее распространенные способы лова морских животных, чаще всего потребляемых в Америке: тунца, креветок и лосося.
Преобладают три метода: лов на перемёт, лов кошельковым неводом и тралинг.

Перемёт похож на телефонный провод, натянутый в воде, только поддерживают его не шесты, а буйки. Вдоль основной лесы на равных промежутках подвешены маленькие лески-«ветки», каждая «ветвь» щетинится крючками. Теперь представьте не только одну из этих лесок с гроздью крючков, а множество, сотни, тянущихся одна за другой с одного-единственного корабля. К буйкам прикреплены спутниковые локаторы и другие электронные средства связи, чтобы рыбаки могли к ним вернуться. И, конечно, не один корабль разворачивает переметы, а множество, сотни и даже тысячи в крупнейших коммерческих флотилиях.

Сегодня перемёты могут достигать 75 миль (более 120 км.) в длину, леской такой длины можно пересечь Ла-Манш более трех раз.
Каждый день, по приблизительным подсчетам, забрасывается 27 миллионов крючков.

И перемёты цепляют не только представителей тех видов, которые ловят, но и еще 145 других видов животных.
Одно исследование гласит, что ежегодно во время лова на перемёт в качестве прилова [ненужная, случайная добыча, попадающая в сети в промышленном рыболовстве; см. фото внизу; см. также] гибнет примерно 4,5 миллиона морских животных, в том числе примерно 3,3 миллиона акул, 1 миллион марлинов, 60 тысяч морских черепах, 75 тысяч альбатросов, 20 тысяч дельфинов и китов.


Но прилов на перемёт не столь масштабен, как при тралинге. Наиболее распространенный вид современного креветочного траулера бороздит пространство шириной в 25—30 метров.
Траловую сеть тянут по океанскому дну на глубине 4,5—6,5 километров в течение нескольких часов, захватывая креветок (и все, что попадет) в дальний конец сети, имеющей форму воронки. Тралинг, которым почти всегда ловят креветок, — это морской эквивалент расчистки тропического леса. Какова бы ни была цель лова, траулеры захватывают рыбу, акул, скатов, крабов, кальмаров, морских гребешков — обычно около сотни разных видов рыб и других морских животных.
Умрут практически все.

(слева: тралинг тунца; справа - приманка) 

Есть что-то зловещее в этом методе «сбора урожая» морских животных, опустошающем водную среду. В среднем траулер выкидывает за борт 80 - 90% морских животных, пойманных в качестве прилова. Менее эффективные предприятия сбрасывают назад в океан более 98% пойманных морских животных мертвыми.

Мы сокращаем разнообразие и яркость океанической жизни как целокупности (нечто, что ученые лишь недавно научились измерять). Современные техники рыболовства разрушают экосистемы, необходимые для жизни более сложных позвоночных (таких, как лосось и тунец), оставляя в кильватере всего несколько видов животных, способных питаться растениями и планктоном.
Поскольку мы жадно пожираем наиболее желанных рыб, которые обычно являются плотоядными и находятся вверху пищевой цепочки, например, тунца и лосося, — то тем самым мы уменьшаем количество хищников, вызывая резкий кратковременный подъем тех видов, которые стоят в пищевой цепочке ниже. Затем мы перестаем обращать внимание на эти виды и передвигаемся еще ниже по пищевой цепи. Скорость процесса смены поколений не дает нам заметить изменения (вы знаете, какую рыбу ели ваши дедушка с бабушкой?), и тот факт, что сами по себе объемы улова не сокращаются, создает обманчивое впечатление стабильности.
Ни один человек не планирует разрушений, но рыночная экономика неизбежно ведет к нестабильности. Мы не опустошаем океан напрямую, буквально; наша деятельность походит на расчистку населенного тысячей разных видов животных леса, для создания обширных полей, засеянных одним видом соевых бобов.

(слева: морской лев, прилов; справа: альбатрос, попавший на крючок при ловле на перемёт)

Тралинг и лов с помощью перемёта внушают беспокойство не только в смысле экологии; они еще и жестоки. При тралинге сотни различных видов животных давят друг друга, ранятся о кораллы, бьются о скалы — часами, — а затем их вытягивают из воды, вызывая болезненную декомпрессию [резкое понижение атмосферного давления]: иногда из-за декомпрессии их глаза вылезают наружу или внутренние органы вываливаются через рот.
На перемёте смерть животных обычно тоже наступает очень медленно. Некоторые просто висят на крючках и умирают, только когда их снимают с лески. Некоторые умирают от ран, нанесенных крючком, или от попыток сорваться с крючка. Некоторые не могут уплыть от хищников.

Кошельковый невод — последний метод лова, который я собираюсь рассмотреть. Это основная технология, при помощи которой ловят наиболее популярную в Америке морскую рыбу — тунца.
Огромную сеть выбрасывают вокруг косяка рыбы, которую собираются выловить, а когда косяк окружен, ее нижнюю часть собирают, как будто затягивают гигантскую веревку на горловине мешка. Затем попавшуюся рыбу и любых других существ, оказавшихся по соседству с косяком, поднимают и вытягивают на палубу. Рыбу, запутавшуюся в сети, во время этого процесса будет медленно разрывать на части. Однако большинство умрет на самом корабле, где рыбы медленно задохнутся или им, еще находящимся в полном сознании, отрежут жабры. Иногда рыбу перемешивают со льдом, что только удлиняет предсмертные мучения.
Согласно недавним исследованиям, опубликованным в журнале Applied Animal Behavior Science, рыба умирает медленно и мучительно, находясь в полном сознании в ледяной похлебке (это происходит как с рыбой, выловленной в дикой природе, так и с выращенной на фермах).

(прилов - морская птица)

Имеет ли это значение настолько важное, чтобы заставить нас изменить свои пищевые пристрастия? Может быть, нужны более подробные этикетки — чтобы мы могли принимать более взвешенные решения относительно рыбы и рыбных продуктов, которые покупаем? Какие выводы смогут сделать разборчивые всеядные, если к каждому лососю, которого они съедают, прикрепить табличку, извещающую, что на ферме лосось (длиной 2,5 фута) проводит жизнь в тесной ёмкости с водой, что из глаз рыбы течет кровь из-за сильного загрязнения? Что будет, если упомянуть на этикетке разросшуюся популяцию паразитов, увеличивающееся число болезней, ухудшающуюся генетику и возникновение новых болезней, которые невозможно вылечить антибиотиками, и что все это — результат жизни на рыбной ферме?

Однако кое-что мы знаем и без этикеток. Можно предположить, что, по крайней мере, какой-то процент коров и свиней убивают быстро и безболезненно, и можно быть абсолютно уверенным, что ни одна рыба не умирает легкой смертью. Нет на свете такой рыбы. Нет нужды интересоваться, мучилась ли та рыба, которая лежит у вас на тарелке. Да, мучилась.

Рыбы, свиньи, другие съеденные животные. Неужели их мучения — самое важное в мире? Конечно, нет. Но вопрос не в этом. Вопрос в том, важнее ли это суси, бекона или куриных наггетсов?

Поедая животных

Наше восприятие приема пищи усложняется тем, что в одиночку есть не принято. Застольное братство служило укреплению социальных связей с самых давних пор, до каких смогли докопаться археологи. Пища, семья и память связаны изначально. Мы не просто животные, которые едят, мы животные, поедающие других животных.

Я храню самые нежные воспоминания о еженедельных обедах с лучшим другом, когда мы ели суси, а также об индюшачьих бургерах с горчицей и жареным луком, которые отец по праздникам готовил на заднем дворе; о вкусе соленой фаршированной рыбы у бабушки на Пасху. Эти события не стали бы тем, чем они стали, без этих блюд — вот что важно.

Отказаться от вкуса суси или жареной курицы — это потеря намного бóльшая, чем просто отказ от приятного опыта поглощения еды. Изменить то, чтó мы едим, и позволить вкусу выветриться из памяти означает понести нечто вроде культурной утраты, забыть. Но, вероятно, с этим видом забывчивости стоит смириться и даже стоит его культивировать (забвение тоже можно культивировать). Чтобы помнить о животных и заботиться об их благоденствии, нужно стереть из памяти некоторые вкусы и найти другие рычаги, управляющие памятью.

Вспомнить и забыть — это стороны одного и того же ментального процесса. Записать подробности одного события — это не то же самое, что записать детали другого (если только писать — не ваша профессия). Запомнить одно — позволить другому ускользнуть из воспоминаний (если только вы не предаетесь воспоминаниям постоянно). Это этическое, намеренное забывание. Невозможно удержать в памяти все, что знаешь. Поэтому вопрос не в том, забываем ли мы, не в том, что или кого мы забываем, изменяется ли наш рацион, — а в том, как он меняется.

Недавно мы с другом начали есть вегетарианские суси и ходить в итальянский ресторан по соседству. Вместо бургеров из индюшатины, которые жарил на гриле мой отец, мои дети будут помнить, как я на заднем дворе неумело пережаривал вегетарианские бургеры. На нашу последнюю Пасху фаршированная рыба не была главным блюдом, но мы рассказывали о ней всякие истории (а я, разумеется, могу рассказывать истории бесконечно). К рассказам об Исходе (этим величайшим историям о том, как слабый торжествует над сильным) самым неожиданным образом добавлялись новые истории о слабых и сильных.

Трапезы с особой едой, с особыми людьми и по особым случаям таковы, что мы намеренно выделяем их среди других. Добавляя к традициям наш личный выбор, мы их только обогащаем. Я убежден, что идти с традициями на компромисс стоит лишь по высшим соображениям. Но, наверное, в данном случае традиция — не столько вопрос компромиссов, сколько реальность.

Мне кажется совершенно неправильным употреблять в пищу свинину с промышленной фермы или кормить ею семью. Еще неправильнее сидеть с друзьями, поедающими свинину с промышленной фермы, и молчать, оставляя их в неведении относительно того, что они этим поддерживают. Свиньи (и это очевидно) существа умные, и уж совершенно очевидно, что на промышленных фермах они приговорены вести жалкую жизнь. Аналогия с собакой, которую держат в чулане, довольно точна — но, возможно, слишком оптимистична. Доводы, апеллирующие к борьбе против загрязнения окружающей среды, могут служить логичными и убийственными аргументами против употребления в пищу свинины с промышленной фермы.

По схожим причинам я не стану есть птицу или морских животных, выращенных промышленными методами. Глядя им в глаза, вы не ощутите того же сострадания, которое почувствуете, встретившись взглядом со свиньей. Но мы умеем видеть и глазами разума тоже.
Всё, что я узнал об уме и сложных социальных взаимоотношениях птиц и рыб, требует относиться к их мукам столь же серьезно, как и к бросающимся в глаза несчастьям свиньей с промышленных ферм.

Индустрия меньше удручает меня говядиной, выращенной на фидлоте [feedlot, территория для интенсивного откорма скота]. И 100% говядины от коров, выращенных на пастбищах, на какой-то миг затушевывают проблему забоя, точнее, такое мясо вызывает меньше беспокойства, но об этом в следующей главе. И тем не менее сказать, что нет ничего хуже промышленной свинофермы или птицефермы, — значит, не сказать почти ничего.

Для меня вопрос в следующем: поскольку употребление в пищу животных абсолютно необязательно для меня и моей семьи (в отличие от многих других жителей планеты у нас имеется широкое разнообразие других продуктов), — то стоит ли вообще есть мясо?
Я отвечаю на этот вопрос как человек, прежде любивший мясо.
Вегетарианская диета может быть богатой и приносящей радость, но, положа руку на сердце, я не могу утверждать (как это делают многие вегетарианцы), что она столь же богата, как рацион, включающий в себя мясо. (Те, кто едят приматов, тоже смотрят на западную кухню как на жалкий рацион, лишенный по-настоящему вкусной пищи.) Я люблю суси, люблю жареную курицу, люблю хороший стейк. Но у моей любви есть пределы.

Поскольку я столкнулся с реальностью промышленной фермы, отказ от употребления в пищу стандартного мяса был легким решением. Зато стало трудно вообразить того, кто (помимо получающих от этого прибыль), станет защищать промышленное фермерство.

Но всё усложняется, когда дело касается таких хозяйств, как свиноферма Уиллисов (Paul Willis' pig farm) или ранчо Фрэнка Риза (Frank Reese; на фото внизу; см. о нем подробнее).

Я восхищаюсь тем, что они делают, и, зная о страшной альтернативе, трудно не считать их героями. Они заботятся о тех, кого выращивают, и хорошо с ними обращаются, поскольку умеют это делать. И если мы, потребители, сможем ограничить наше желание полакомиться свининой и индюшатиной до пределов, которые сможет удовлетворить их естественная, т.е. обходящаяся без промышленных предприятий, популяция на земле (а это уже немало), тогда отпадет необходимость в устрашающих экологических аргументах против подобного фермерства.

Кто-то, наверное, может возразить, будто употребление в пищу животных любого вида — это необходимость. Таким образом, пусть и не напрямую, он поддержит промышленную ферму, увеличив спрос на мясо.
Есть серьезные причины, по которым я не стану есть свинину с фермы Пола Уиллиса или кур от Фрэнка Риза, но мне неловко это писать, зная, что и Пол, и Фрэнк, ставшие моими друзьями, прочтут эти слова.


Хотя Пол Уиллис (на фото вверху) делает все что может, но его свиней до сих пор кастрируют, и до сих пор им приходится преодолевать большие расстояния до бойни. А до того, как Уиллис познакомился с Дайаной Хальверсон, специалистом по благоденствию животных, которая с самого начала помогала ему в работе на компанию «Ранчо Нимана» (Niman Ranch), он обрубал поросятам хвосты, — что доказывает, что даже самый добрый фермер не всегда может целиком и полностью посвятить себя благополучию своих подопечных.

А кроме того, существуют бойни. Фрэнк честно назвал проблемы: он все ищет и не может найти подходящую бойню для своих птиц, где индеек будут забивать именно так, как ему кажется приемлемым.
Что касается забоя свиней, то «Рай для парного мяса» и вправду что-то вроде рая. Из-за того, как организована мясная промышленность в целом, из-за предписаний Министерства сельского хозяйства США и Пол, и Фрэнк вынуждены отправлять своих подопечных на бойни, которые они могут контролировать лишь частично.

На каждой ферме, как и везде, есть свои недостатки, иногда они случайные, иногда дело поставлено не так, как следует.
Жизнь полна несовершенства, но некоторые несовершенства важнее других. Насколько несовершенными позволено быть животноводческим фермам и бойням до того, как они покажутся слишком несовершенными? Разные люди проведут границу по-разному, приняв во внимание такие хозяйства, как фермы Пола и Фрэнка. Но меня (мою семью) на данный момент беспокоит, чтó представляет собой мясо на самом деле, и каким оно должно стать, чтобы заставить меня полностью от него отказаться.

Конечно, существуют обстоятельства, при которых я буду есть мясо. Существуют даже обстоятельства, при которых я съем и собаку, но я вряд ли с такими обстоятельствами столкнусь. Вегетарианство — довольно расплывчатое понятие, и я оставил за собой право самому решать вопрос об употреблении в пищу животных (а можно ли не определяться по такому вопросу?), не осуществляя этого на деле.

Это возвращает меня к Кафке, застывшему в Берлинском аквариуме.
[Известная история из жизни писателя Франца Кафки: Однажды он пошёл в Берлинский аквариум с дамой, которая потом рассказала, как Франц внезапно заговорил с рыбой: «Теперь я могу мирно на тебя смотреть, я тебя больше не ем».]
Рыба, на которую он неотрывно глядел, снова обрела безмятежный вид, — после того, как он принял решение не есть мяса. Кафка осознал, что рыба — член его незримой семьи, не равное ему, но иное существо, о котором он тревожится.
Я пережил тот же опыт в «Раю для парного мяса». Я не стал «спокоен», когда взгляд свиньи, идущей на забой у Марио, которой оставалось жить всего несколько секунд, встретился с моим. (Вам когда-нибудь случалось встречаться с чьим-то предсмертным взглядом?) Но я не смутился. Я не выбросил свинью из головы. Она стала вместилищем моей тревоги. Я почувствовал (и чувствую теперь) от этого облегчение. Мое облегчение, конечно, не имеет значения для самой свиньи. Но имеет значение для меня. И это часть моих размышлений об употреблении животных в пищу. Взяв только одну часть уравнения — о поедании животного, а не о съеденном животном, — я просто не могу чувствовать себя цельным, когда настолько сознательно, настолько умышленно забываю.

Кроме того, есть моя семья. Теперь, когда мое исследование закончено, я только в исключительном случае смогу снова заглянуть в глаза животного с фермы. Зато много раз в день, много дней я буду смотреть в глаза моему сыну.


Решение не употреблять в пищу мясо животных необходимо для меня, но оно именно мое — личное. Я взял на себя это обязательство благодаря моему (а не чьему-либо еще) опыту.

Лет 60 назад бóльшая часть моих резонов была бы просто непонятна, потому что промышленное животноводство, которое так меня беспокоит, еще не достигло подлинного размаха. Родись я в другое время, я сделал бы иные выводы. Твердое решение, что я не буду есть животных, не означает, что я стою в жесткой оппозиции к мясоедству или совершенно отвергаю гипотетическую возможность употребления животных в пищу. Помешать избиению ребенка, которому хотят «преподнести урок», вовсе не означает быть противником строгой родительской дисциплины. Решить, что я буду добиваться строгой дисциплины для своего ребенка тем, а не иным способом, не означает, что я дерзну навязывать свое мнение другим родителям. Решение для одной семьи не означает, что это решение для всей страны или для всего мира.

Хотя я уважаю разные взгляды на проблему употребления в пищу животных, я пишу эту книгу не просто для того, чтобы выразить свое отношение к этой проблеме. Фермерство приобретает ту или иную форму не только благодаря личному выбору продуктов питания, но и благодаря политическим решениям. Одного выбора собственного рациона недостаточно. Но насколько радикально я готов внедрять и распространять мои собственные взгляды на выбор лучшей (на мой взгляд) системы животноводства (я не ем их продуктов, но буду поддерживать тот типа фермерства, который представляют Пол и Фрэнк)?
Чего я жду от других? Чего мы все должны ждать друг от друга, когда стоит вопрос о поедании мяса?

Относительно ясно, что промышленное фермерство гораздо хуже того, что не нравится мне лично. Но совершенно не ясно, какие из этого следуют выводы. Означает ли тот факт, что промышленное фермерство жестоко обращается с животными, экологически расточительно и загрязняет окружающую среду, необходимость бойкотировать продукцию промышленных ферм? Может ли половинчатое решение (предпочтение достаточно хорошей системы закупок продукции с непромышленных ферм) стать заменой бойкоту? Или вопрос не в нашем личном выборе покупок, а в законодательном решении и коллективных политических акциях?

Где, проявив уважение, следует просто не соглашаться с кем-то, а где ради более важных ценностей надо уже сопротивляться и агитировать других делать то же? Где то, в чем мы согласны, оставляет пространство для разногласий, а где оно требует совместных действий? Я не настаиваю, что употребление в пищу мяса всегда неправильно для всех, или что мясная промышленность в принципе безнадежна, учитывая ее сегодняшнее чудовищное состояние.
Какие позиции в отношении употребления в пищу животных лично я буду считать главными, имея в виду моральные нормы?


Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...