Tuesday, April 07, 2015

Отважная Робин, четыре верблюда и собака/ Robyn Davidson: One woman, four camels and a dog

В 1977 году австралийка Робин Дэвидсон (Robyn Davidson) совершила (в сопровождении четырех верблюдов и собаки) поистине эпический переход – 1 700 миль, от Элис-Спрингс (Alice Springs) до Индийского океана.

Что заставило 25-летнюю австралийскую студентку, изучавшую японскую культуру и искусство, бросить университет и отважиться на весьма рискованное путешествие через пустыни Западной Австралии? «Большинство из нас знает лишь незначительную часть своей родины: большие города на побережье да туристические достопримечательности. Так можно ли считать себя австралийцем и не знать землю, где ты живешь?» — пишет она в дневнике.
Готовясь к своему путешествию, Робин более двух лет работала на верблюжьей ферме в Элис-Спрингс: нужно было накопить денег на покупку животных, а также научиться обращаться с ними — кормить, вьючить, лечить, управляться в пути.

На протяжении девятимесячного перехода Робин Дэвидсон, фотограф Рик Смолэн (Rick Smolan) трижды приезжал и проводил фотосессии. Сделанные им фотографии были опубликованы в 1978 году изданием National Geographic, вызвав огромный интерес читателей и подтолкнув Робин к созданию книги о её путешествии (Tracks – by Robyn Davidson).
На русском языке: «Путешествия никогда не кончаются» - Робин Дэвидсон
После публикации фотографий в National Geographic Робин получила прозвище «Верблюжья леди» (The Camel Lady).

Из дневников Робин Дэвидсон:
«Наконец, 8 апреля 1977 года мы отправились в путь. Впереди — вожак каравана, взрослый верблюд по кличке Дуки (Dookie); затем молодой проказник Баб (Bub); верблюдица Зелейка (Zeleika) и её сын-подросток с громким именем Голиаф (Goliath); моя верная спутница, собака Дигити (Diggity) и я, Робин Дэвидсон, бывшая студентка Брисбенского университета. Предстояло пройти 1 700 миль [примерно 2 740 км. – Е.К.] через пустыни Западной Австралии к побережью Индийского океана...
Хотя во время подготовки в Элис-Спрингс я не раз совершала с верблюдами многомильные переходы, первый день путешествия оказался одновременно и захватывающим, и пугающим».

«...Когда на четвертый день мы подошли к Арейонге, вид у нас был далеко не блестящий. У меня на ступнях вздулись мозоли, икроножные мышцы окаменели. Дигити изрезала лапы об острые камни, и последний переход ей пришлось проделать на спине Дуки — унижение, с которым собака мирилась неохотно. У Зелейки от усталости буквально подкашивались ноги. Баб шарахался не только от диких кроликов, но и от скал и кустов, давая понять, что предпочел бы вернуться домой. Лишь Дуки расценивал происходящее как захватывающее приключение, насмешливо морщил губы, поглядывая вокруг, и важно вышагивал впереди каравана, высоко вскидывая голенастые ноги. Я подозреваю, что Дуки давно мечтал по-настоящему попутешествовать, как это делали его предки.

После четырех дней одиночества Арейонга стала для нас настоящим потрясением. За милю до поселка караван встретила крикливая и хохочущая ватага ребятишек, которые наперебой просились прокатиться на верблюдах. Когда же Дигити была спущена на землю с высоты верблюжьей спины, десятки рук протянулись погладить собаку. Не меньше восторженных ласк досталось и на долю верблюдов, хотя из-за разницы в росте дети ограничились почесыванием сухих жилистых ног «кораблей пустыни». К моему величайшему изумлению, у окраины Арейонги нас встречало всё его взрослое население: до поселка дошла весть, что белая женщина в одиночку пересекает безводную глушь. Вот они и вышли поглазеть на «рама-рама»: на языке пиджанджаджара (Pitjantjatjara dialect) это означает «сумасшедший», хотя и с некоторой долей симпатии».

На фото вверху: Робин со своей верблюдицей Зелейкой

...Когда караван миновал Округи Лассетера, на горизонте стали собираться тяжелые свинцовые тучи. Они опускались все ниже и ниже, и наконец на путников обрушился ревущий вселенский потоп. Не прошло и часа, как дорога превратилась в бурную речку.
«Тут-то я и столкнулась с первым из многочисленных сюрпризов. Дело в том, что копыта верблюдов похожи на «лысые» шины, и, естественно, им очень трудно идти по скользкой глине. Весь маршрут путешествия я прокладывала по пустыне и не предполагала, что пойдет дождь. Единственный выход — брать каждого верблюда за повод и осторожно переводить одного за другим через скользкие места. Это отнимало у всех нас последние силы. В самый проливной дождь Дуки, мой дорогой, образцовый, надежный Дуки, шедший последним, вдруг не сел даже, а тяжело шлепнулся в грязь, порвав повод. Скользя, я вернулась к нему и попыталась заставить его подняться. Дуки отказался. В отчаянии я принялась кричать и колотить кулаками бедное животное, пока Дуки чуть ли не со стоном не встал на ноги. И тут, к величайшему ужасу, я увидела, что он хромает.
Дальнейший переход к Докер-Ривер больее всего напоминал шествие калек. И все же медленно, мучительно, но мы добрели до цели.
Не буду повторяться и рассказывать, как гостеприимно нас приняли в этом маленьком поселке. Мы провели там целый месяц, пока Дуки полностью не выздоровел. За это время я взяла у аборигенов несколько уроков из курса «Выживание в пустыне». Не ручаюсь, что усвоила все их многочисленные наставления — мое знание пиджанджаджара оставляло желать лучшего, — но, во всяком случае, я научилась находить съедобных гусениц, личинок жуков, корни некоторых растений».

На фото: Робин со своими верблюдами около скалы Улуру́ (Uluru), или Эрс-Рок (Ayers Rock).
На протяжении тысячелетий скала была и остается священным местом поклонения для племен аборигенов (Pitjantjara and Loritja tribes).

«...Этот абориген под вечер прикатил в лагерь на стареньком грузовичке, кузов которого был битком набит его улыбающимися сородичами из поселков Вингелина и Пипальяджара. Я вскипятила гостям бесчисленное количество котелков чая и, когда они, довольные, оживленно беседовали, рассевшись вокруг костра, остановила взгляд на похожем на гнома старичке. Ростом он был едва ли выше пяти футов. Зато его по-юношески прямой спине и осанке (а сохранить ее, когда сидишь на корточках, поверьте, не так-то просто) мог бы позавидовать кадровый армейский офицер. Присмотревшись повнимательнее, я поразилась красоте его морщинистого, веселого и одновременно мудрого лица и необычайно выразительным рукам.
Аборигены провели в моем лагере ночь, а утром решили, что один из них будет сопровождать караван до Пипальяджары, находившейся на расстоянии двух дневных переходов. Пока обсуждалась кандидатура провожатого, я хранила вежливое молчание, навьючивая верблюдов. Потом подала команду и двинулась. Отойдя от бивака на десяток метров, я остановилась, оглянулась и встретилась взглядом с последовавшим за мной старичком-аборигеном. Несмотря на преклонный возраст, глаза его светились такой жизнерадостностью и лукавым весельем, что мы оба невольно рассмеялись. Минут пять мы хохотали, а потом он показал на себя пальцем и представился: «Эдди». Я повторила его жест и сказала: «Роби».
Следующие два дня мы объяснялись, подобно глухонемым, с помощью жестов и мимики, приправляя их ломаными фразами на английском и пиджанджаджара, и от души хохотали над ужимками и гримасами друг друга.
...Первый день пути из Пипальяджары по пустыне Гибсона в Уорбертон можно расценивать по-разному: как триумф или фиаско, в зависимости от точки зрения. Дело в том, что перед выходом мистер Эдди объявил, что намерен сопровождать меня. К полудню мы прошли 15 миль, устали, обгорели на солнце, были измучены мухами...
[...] Я распрощалась с мистером Эдди в Уорбертоне, но считаю три недели, проведенные с ним, самыми поучительными и приятными за все путешествие. Мы прошли вместе двести миль, и за это время маленький старичок с «говорящими руками» не только научил меня распознавать редких обитателей пустыни и растения, но и показал, что такое быть человеком. Я заранее договорилась, что в Уорбертоне для мистера Эдди приготовят мой скромный подарок — ружье, и очень рада, что он остался доволен им».

«На скотоводческой ферме Карнеги, находившейся у самого конца «Пушечного ствола», меня ожидал очередной неприятный сюрприз: из-за жесточайшей засухи она была покинута, и о пополнении запасов, как я планировала, нечего было и думать. Оставалось шагать еще 75 миль до Глиндейла и надеяться на лучшее. А пока пришлось перейти на собачьи галеты. Если последние дни Дигити питалась только ими и не протянула ноги, значит, и я смогу какое-то время продержаться на этом рационе.
Кстати, о Дигити. Не представляю, что бы я без нее делала! За время пути она стала моим преданным другом. Я не переставала удивляться ее выносливости: ведь за день собака пробегала не меньше пятидесяти миль [ок. 80 км. – Е.К.] и все-таки по вечерам неизменно сопровождала меня во время прогулок. Она обладала изумительным чутьем и не раз, бывало, выводила меня к лагерю наикратчайшим путем, когда я рисковала заблудиться в одинаковых барханах.
Трудно сказать, когда она умудрялась отдыхать, ибо добровольно взяла на себя еще и обязанность охранять мой сон от всяческих многоножек и змей...

[...] На 129-й день «Дорога тушенки» преподнесла нам свой сюрприз. Это была «Страна динго». Диких собак пытаются истребить с помощью отравленных приманок, во множестве разбросанных повсюду. Откуда Дигити могла это знать? Она где-то прихватила кусок «аппетитного» мяса. Ночью мне пришлось пристрелить бедняжку... Еще до рассвета мы покинули лагерь у колодца № 6...»

Теперь Робин владела единственная мысль: скорее, скорее добраться до океана.

«День 196-й. Всего шесть миль до океана! Через два часа мы увидим его!
Последний сюрприз. Мы застыли на берегу перед отсвечивающей алым в лучах заходящего солнца гладью океана. Верблюды явно ошеломлены: неужели бывает столько воды?! Пройдут несколько шагов и остановятся. И опять в изумлении смотрят на бескрайнюю водную гладь. Дуки сделал было вид, что не видит ничего особенного, но вскоре и сам не выдержал, поддавшись общему настроению.

на фото: Робин и молодой верблюд Баб – он всегда радовался шансу поплескаться в воде, даже если пить её было невозможно.

Я ехала на Бабе по кромке, когда набежавшая крохотная волна обдала его копыта пеной. Верблюд подпрыгнул и шарахнулся в сторону, едва не сбросив меня. Хорошо хоть, он оглянулся на Дуки, успевшего обрести прежнюю невозмутимость. Зелейка с Голиафом вообще предпочли не заниматься рискованными экспериментами. Но каждый раз, как только они погружали в воду морды, чтобы напиться, тут же вздергивали их и возмущенно отфыркивались: «Что за неуместная шутка? Кто и зачем испортил воду?»

Мы провели на берегу океана незабываемую неделю.
Взять верблюдов с собой я не могла и потому подарила их Дэвиду и Яну Томсонам, тем самым фермерам, что подбросили нас к океану. Они проявляли искреннюю любовь к моим четвероногим спутникам и обещали устроить им рай на земле. Что ж, друзья, пусть никогда вам не придется опять испытать тяготы и лишения, подобные тем, что случились в ходе нашего путешествия».

«Зачем нужно было претерпевать столько трудностей и лишений, путешествуя через пустыню на верблюдах?» — часто спрашивали меня по возвращении домой. Думаю, что выше я уже ответила на этот вопрос. Для тех же, кому это все еще не понятно, могу добавить: я полюбила пустыню, с её беспредельностью; её жителей, аборигенов, у которых можно многому научиться; я обрела уверенность в своих силах».

источник: Отрывки из дневника путешественницы (отредактированы)


фото и комментарии
Перевод – Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/

* * *
Я совершенно уверена, что Дигити была не просто собакой, вернее, не только собакой. Мне часто приходило в голову, что она, наверное, помесь человека и животного. В ней сочетались все лучшие качества собаки и человеческого существа, и она, как никто, умела слушать. За время путешествия Дигити превратилась в лоснящийся черный комок мускулов и здоровья. Она наверняка пробегала не меньше ста миль в день, потому что постоянно носилась взад и вперед между куртинами спинифекса, охотясь на ящериц.

Путешествие, естественно, приблизило меня ко всем животным, но Дигити занимала совсем особое место в моем сердце. Я знаю не очень много людей, при чьем упоминании слово «любовь» с такой легкостью вспыхивает у меня в мозгу, как при имени этой удивительной собаки. Мне трудно рассказывать о дружбе с Дигити, не впадая в экзальтацию. Но я любила ее, любила до безумия, готова была удушить ее в своих объятиях. И Дигити никогда, ни разу, ни на мгновение не отступилась от меня, хотя я бывала с ней и грубой, и несправедливой, и жестокой. Почему собаки так привязываются к людям, этого мне не дано понять.

Ау, допотопные старички фрейдисты, ау, прославленные лэнгианцы [Лэнг Р. Д. (род. 1927) — английский психиатр], хватайте, терзайте мою душу. Я признаюсь в своей слабости: я люблю собак.

Любителей животных, особенно женщин, часто объявляют неврастеничками, не способными поддерживать нормальные отношения к себе подобными. Сколько раз мои друзья, видя, как я нянчусь с Дигити, мрачно хмурили брови, как это делают психиатры, и говорили: «Послушай, а ты не думаешь, что тебе пора завести ребенка?» Этот вопрос всегда вызывал у меня бурю негодования, так как я считаю, что Бог, в своей бесконечной мудрости желая сделать нашу жизнь сносной, даровал нам три утешения: надежду, чувство юмора и собак, и самое большое из них — конечно, собаки.

...Судя по картам, такое пристанище обещал колодец номер шесть. Я изнывала от жары и нетерпения: карта говорила, что вот-вот появится пересохшее русло реки. А оно не появлялось. Справа от меня тянулся нескончаемый холм. Я накричала на Дигжити и пнула ее ногой за то, что она напугала верблюдов. У меня было скверное настроение, а бедняжка Дигити понятия не имела, в чем она провинилась, и шла рядом, понурив голову и поджав хвост. Она и без того была тяжко наказана, вернее, считала, что наказана. Уорды подарили мне кожаный намордник, боясь, как бы Дигити не польстилась на приманку со стрихнином, которую летчики с небольших самолетов разбрасывали по пустыне, чтобы истребить диких австралийских собак динго. Дигити ненавидела намордник. Она скулила и пыталась его содрать, у нее был такой жалкий вид, что у меня сердце разрывалось, и в конце концов я намордник сняла. Обычно Дигити не привлекала падаль, я хорошо ее кормила и надеялась, что она не поддастся искушению.
В ту же ночь я получила самый тяжкий и жестокий урок за всю свою жизнь. Я поняла, что смерть настигает внезапно и бесповоротно и поражает как молния. Она дождалась, пока я растаяла от самодовольства, и опустила косу. Поздно вечером Дигити съела приманку со стрихнином.

У меня оставалось мало собачьего корма, а я пребывала в таком приподнятом состоянии духа и так обленилась, что не удосужилась взять ружье и добыть для Дигити мясо. Я просто урезала ее рацион. Ночью она тихонько прокралась ко мне в спальный мешок.

— Что случилось, Диг, где ты пропадала, негодница?
Собака старательно облизала мое лицо, заползла под простыни и, как обычно, свернулась калачиком у меня на животе. Я прижала ее к себе. Вдруг она снова выскользнула, ее рвало. Я похолодела. «Господи, только не это, только не это, пожалуйста, только не это!» Диг вернулась и опять облизала мне лицо.

— Все пройдет, Диг, ты просто немножко нездорова. Успокойся, малышка, иди сюда, прижмись ко мне, я тебя согрею, а утром все пройдет.

Через минуту Дигити снова выскочила. «Нет, это неправда, Диг — моя собака, нет, она не отравилась. Это невозможно». Я встала посмотреть, что она принесла. Помню, что не могла унять дрожь и бессмысленно повторяла:

— Все в порядке, Диг, все в порядке, все в порядке, успокойся, Диг.

Она принесла недоеденный кусок падали, но я не почувствовала дурного запаха и твердила, что Диг не отравилась, не могла отравиться. Я заставляла себя верить тому, что говорила, и знала, что говорю неправду. Мысли метались, я пыталась вспомнить, что надо делать при отравлении стрихнином. Схватить за ноги и крутить над головой, чтобы собаку вырвало, но, даже если сделать это немедленно, шансов на спасение практически нет.

— Ну и пусть, я все равно не буду этого делать, потому что ты не отравилась, не отравилась. Ты моя Диг, моя собака, моя собака не может отравиться.

Дигити ходила кругами, её мучительно рвало; время от времени она возвращалась ко мне, ища утешения. Она знала. Вдруг она отбежала к черным кустам акации и обернулась. Она лаяла и выла, я поняла, что у нее начались галлюцинации, и она умирает. Два ее остекленевших глаза выжгли у меня в памяти незатухающее клеймо. Дигити подбежала, уткнулась головой мне в колени. Я подняла ее и закружила над головой. Круг, еще круг, еще. Она вырывалась изо всех сил. Я делала вид, что играю с ней. Как только я ее отпустила, она как безумная с лаем ринулась через кусты. Я бросилась за ружьем, зарядила его и вернулась к кустам. Дигити лежала на боку и билась в конвульсиях. Я выстрелила ей в голову. И застыла на коленях, потом кое-как добралась до мешка и залезла внутрь. Тело сводили судороги. Меня рвало. Подушка и одеяло намокли от пота. Мне казалось, что я тоже умираю. Я подумала, что мне в рот попал стрихнин, когда Дигити лизала мое лицо. «Так, наверное, чувствуют себя перед смертью. Значит, я умираю? Да нет же, это просто шок, прекрати, надо заснуть». Никогда прежде и никогда потом мне не удавалось сделать то, что я сделала в ту ночь. Выключила сознание, будто рубильник, и приказала себе немедленно погрузиться в небытие.
Я проснулась задолго до зари. Болезненно серый предутренний свет помог мне найти все, что нужно. Я привела верблюдов и напоила их. Запаковала вещи, погрузила и заставила себя выпить немного воды. Я ничего не чувствовала. Как-то внезапно подошло время расставаться с этим местом, и я вдруг растерялась. Мне нестерпимо хотелось похоронить Дигити. Но я убедила себя, что это нелепо. Естественнее и правильнее, чтобы тело собаки разлагалось не в земле, а на земле. И все-таки потребность совершить обряд, убедиться в достоверности, в непоправимости того, что случилось, была сильнее меня. Я подошла к Дигити и долго смотрела на нее не только глазами — всем своим существом, всей душой. Я не похоронила Дигити. Но я сказала «прощай» собаке, которую безоглядно любила. Я снова и снова говорила «прощай!» и «спасибо!», потом заплакала и бросила на ее тело горсть опавших листьев. А потом ушла навстречу утру, я ничего не чувствовала. Мое тело онемело, голова и душа опустели. Я знала только одно: надо идти.

...В тот день я прошла, наверное, миль тридцать, если не больше. Я боялась остановиться. Боялась, что меня раздавит груз вины, сознание невосполнимости утраты и одиночество. В конце концов я добралась до какой-то промоины и развела костер. Я надеялась, что отупею от изнеможения и усну. Со мной произошло что-то странное. Вопреки ожиданию ни намека на истерику, наоборот: холодная ясная голова, душа на замке, смирение. Я решила закончить путешествие в Уилуне не потому, что сдалась, а потому, что путешествие изжило себя и я это почувствовала — психологически оно завершилось, попросту подошло к концу, как роман, дочитанный до последней страницы. Ночью мне снилась Дигити, живая и невредимая. Этот сон повторялся потом почти каждую ночь еще много месяцев. И каждый раз во сне со мной случалось множество бед, но Дигити каким-то образом всегда оставалась жива и прощала меня. В этих снах она часто превращалась в человека и разговаривала со мной. Сны пугающе походили на явь. Я возвращалась в реальный мир одиночества и не понимала, откуда у меня берутся силы выносить этот мир.

Кому-нибудь, наверное, покажется странным, что смерть собаки — подумаешь, собака! — вызвала такое сильное душевное потрясение, но я должна напомнить, что из-за полного одиночества Дигити была для меня не просто игрушкой, она стала моим нежно любимым другом. Случись это несчастье в городе, в окружении людей, перенести его, конечно, было бы гораздо легче. А в пустыне, когда я находилась в совершенно особом душевном состоянии, гибель Дигити нанесла мне такой же удар, как смерть человеческого существа, потому что, заменив общество людей, Дигити в значительной степени стала для меня человеческим существом.

отрывок; источник: «Путешествия никогда не кончаются» — Робин Дэвидсон


Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...