Wednesday, October 12, 2016

Переоценка ценностей одного экспериментатора на животных/ Second Thoughts of an Animal Researcher

Автор – Джон П. Глак (John P. Gluck),
заслуженный профессор психологии, Университет Нью-Мехико;
преподаватель Института этики им. Кеннеди (the Kennedy Institute of Ethics),
автор новой книги «Ненасытная наука и беззащитные животные» (Voracious Science and Vulnerable Animals: A Primate Scientist’s Ethical Journey).

Сентябрь 2016

Пять лет назад Национальные институты здравоохранения [Научно-исследовательские и лечебные учреждения в структуре Службы общественного здравоохранения; подразделения Министерства образования и социальных служб США] практически прекратили биомедицинские и поведенческие исследования на шимпанзе, придя к выводу, что эти ближайшие родственники человека заслуживают «особого отношения и уважения».

Однако шимпанзе – далеко не единственный вид приматов нечеловеческого рода (non-human primates), ранее или до сих пор используемый в исследованиях.
На территории США около 70 000 приматов и сейчас находятся в лабораториях в качестве подопытных объектов.

Через несколько дней представители Национальных институтов здравоохранения проведут семинар на тему «продолжение проведения ответственных исследований» (“continued responsible research”) на этих животных. Это звучит как позитивное изменение. Однако как человеку, десятилетиями практически ежедневно работающему с лабораторными макаками, мне известно не понаслышке – «ответственного» исследования недостаточно. Нам необходимо пересмотреть саму нравственную основу экспериментов на животных.

Подобно многим исследователям, я некогда считал, что скачкообразные научные находки оправдывают методы, которые практически неизбежно причиняют вред. Университетский выпускник конца 1960-х, я заметил, что естественное отвращение к намеренному причинению вреда животным мешает моему пониманию научного прогресса. Я говорил себе, что мы ответственны за предоставление этим животным полноценного питания, безопасных клеток, умелых и заботливых смотрителей и ветеринаров — и самое главное, что приобретаемые нами знания перевешивают любые краткосрочные или продолжительные мучения, испытываемые подопытными животными. Возможности медицинских успехов, возбуждение от процесса исследования и открытий, подтверждающих мои гипотезы (не забудем также неугасающие амбиции) — всё это сделало мой переход на более точные и безжалостные позиции проще, чем я мог предполагать.

Одна из областей моих исследований фокусировалась на влиянии, оказываемом ранней социальной депривацией (лишениями) на умственные способности макак-резус. Мы держали молодых разумных макак отдельно от их семей и других животных этого вида – месяцами, в звуконепроницаемых клетках, которые оставались закрытыми круглые сутки. Затем мы проверяли, до какой степени разрушились способности этих животных к ведению сложной социальной и умственной жизни. В процессе подобных опытов я утешался мыслью, что эти макаки – мои научные партнеры, что посредством провоцирования отклонений в развитии макак, рожденных в лабораторных условиях, мы сможем лучше понять подобные отклонения в человеке.

Но было невозможно полностью подавить мое отвращение ко всему тому, чему я был свидетелем и участником.

Примерно в то же время в аудиториях мне начали задавать вопросы студенты, которых всё больше беспокоили условия жизни лабораторных животных. Когда один из моих выпускников решил посвятить свою докторскую диссертацию объекту G44 – самке макаки-резус, которая неожиданно погибла в ходе его эксперимента, я подумал, что он шутит. Потом я понял, что для этого студента макака за номером G44 была живым существом, личностью со своими неповторимыми чертами, а не одушевленным объектом, поставляющим нам экспериментальные данные.
И мне становилось всё труднее и труднее убеждать себя в том, что важность моей работы непременно перевешивает мучения, которые я причиняю, выполняя её.

Чтобы заглушить мои сомнения, я получил дополнительную степень в области клинической психологии, глубже исследуя психические расстройства у людей – и то, каким образом мы можем понять и лечить их с помощью экспериментирования на приматах. Но в итоге моя уверенность в использовании подопытных животных поколебалась еще сильнее. В состоянии здоровья людей было слишком много такого, что выходило за рамки экспериментального контекста, создаваемого в лабораторных условиях. Проблемы применения данных, полученных в опытах на животных, к лечению человека, сейчас получают всё более широкое признание.

По справедливому замечанию философа и биоэтика Питера Сингера (Peter Singer), описания экспериментов, представленные в научных публикациях и вузовских учебниках, зачастую подчищены, подвержены цензурным правкам, смягчающим описательную лексику – чтобы намеренно лишить читателя возможности получить достоверную картину тех эмоциональных и физических мучений, которые неотъемлемо присущи исследованиям на животных.

Не имеет значения, какого почетного результата вы ожидаете. Если вы ловите себя на том, что выбрасываете из описаний вашей работы всё нежелательное и одиозное, это значит, что вы оказались в нравственной зоне риска и обязаны немедленно пересмотреть ваше отношение к тому, чем вы занимаетесь.

Этические принципы, которые большинство из нас использует для оправдания проведения опытов на приматах, кажутся очевидными: если по этическим соображениям вы не можете провести на человеке определенный опыт (из-за связанных с этим рисков и мучений подопытного объекта) – вы гарантировано используете животных. В то же время широкий спектр исследований, от когнитивной (познавательной) этологии (наука о поведении животных в естественной среде их обитания) до нейробиологии, недвусмысленно показал: мы постоянно недооценивали сложность умственных процессов у животных, их чувствительность к боли, а, следовательно, высокий риск причинения им вреда. Возникает резонный вопрос: почему испытываемые подопытными животными страдания, соотносимые со страданиями в этих же условиях человека, оказываются не важны? Как получилось, что принадлежность к другой группе приматов, включающей и человека, автоматически меняет область нравственности?

В случае с шимпанзе представители Национальных институтов здравоохранения наконец-то пришли к выводу, что нанесенный вред имеет значение. Теперь возникает вопрос: существуют ли морально знáчимые различия между человекообразными обезьянами и прочими приматами?

Другие виды приматов менее, чем шимпанзе, похожи на человека, и это затрудняет возможность представить себя на их месте в условиях лабораторий. Однако нет сомнений в том, что приматы боятся надвигающейся боли; они страдают от лишения возможности вести ту жизнь, для которой сама их биология и мозг были созданы природой; они с трудом пытаются приспособиться к условиям содержания, ограничивающим их природное поведение.

Что я узнал в процессе моих исследований?
Не важно, как это называть: разделение матери и новорожденного; социальная депривация; или более приятное для слуха «воспитание в питомнике» (“nursery rearing”) – все эти манипуляции наносят такой колоссальный ущерб в столь многих психологических и поведенческих системах, что подобные исследования не должны повториться. Необходимы альтернативные модели, без использования животных. И мы обязаны больше внимания уделять именно их разработке.
Нет исследований более ценных и важных, чем наша нравственная целостность. А наше отношение к животным – непосредственное отражение того, насколько мы дорожим жизнью и друг другом.

В 1974 году была сформирована комиссия по разработке этических принципов в области проведения опытов на человеке. Около четырех лет представители Национальной комиссии по защите человека в биомедицинских и поведенческих исследованиях (National Commission for the Protection of Human Subjects in Biomedical and Behavioral Researchпроводили ежемесячные встречи, разрабатывая этические принципы, на которые мы теперь опираемся при проведении исследований на человеке. Принципы изложены в итоговом Отчете (Belmont Report), который произвел коренные изменения в осмыслении добровольного и информированного согласия, честного набора подопытных объектов-людей, а также важности анализа соотношения рисков и выгод для того или иного исследования.
В области исследований на животных подобных документов не существует.

Признать, что наша серьезная научная работа становится источником боли и страха для разумных, чувствующих, беспомощных созданий, против воли вовлеченных в эксперименты – тяжело. Федеральные власти должны создать национальную комиссию по разработке принципов, руководящих решениями в области этичности исследований на животных. Мы уже пришли к соглашению, что нравственные рамки в экспериментах на людях настолько важны, что мы готовы воздержаться от возможных открытий. Нет никаких нравственных доводов против подобного решения касательно животных.

Некоторые комментарии к статье:

• Thomas Francis Meagher, Wallingford, CT September 4, 2016
После прочтения статьи мне просто омерзительно думать о том, что прямо сейчас 70 000 приматов используются как подопытный материал. Чудовищная реальность: все эти ученые мародёры имеют право продолжать свои опыты, зная, что животные страдают. На дворе 2016-й или 1816-й год? Разницы не видно, если принять во внимание условия содержания животных в лабораториях и на фермах интенсивного животноводства.

• Victor Roytburd Arlington, VA September 4, 2016
На чисто рациональном уровне, без всяких этических и эмоциональных отклонений, было бы полезно проверить, могли ли медицинские открытия, полученные из опытов на животных, быть получены без них?
Мы все (по крайней мере, большинство цивилизованных людей) согласны с тем, что мучить животных недопустимо. При этом трудно объяснить, почему все мы не веганы или вегетарианцы.
Столь отвратительные для многих людей крысы на самом деле очень умные и любознательные зверьки. Несмотря на их неприятно-голые хвостики, это прекрасные животные-компаньоны. Множество подопытных животных – крысы. Где проходит грань между приматами, которых все любят, и крысами, которых любит мало кто? Или мушками-дрозофилами, до которых никому, кроме джайнистов, вообще нет дела?

• Peter Hood Fairfield, CT September 4, 2016
Не забудьте также, что все эти «исследования» как правило оправданы экономически: это просто большой бизнес.

• Mary Ellen McNerney Princeton, NJ September 4, 2016
Сомнения мистера Глака звучат как беседа у постели умирающего.

Любой мыслящий человек, который проводит опыты на животных, примиряется со своей работой, выбирая те методы исследований, который он/она будет использовать. Никто ведь не принуждал мистера Глака проводить опыты, вызывающие у животных стресс и отклонения вследствие отделения от семьи – что, скорее всего, выглядит так же чудовищно, как звучит. И наверняка даже в те времена были коллеги, подвергающие сомнению полезность проведения таких экспериментов на обезьянах с тем, чтобы понять психические отклонения у людей.
В научных учреждениях проводится слишком много опытов на животных – от которых слишком мало пользы для людей.

• anne michigan September 4, 2016
То, что ученый написал подобную статью – хороший первый шаг. Надеюсь, автор статьи продолжит говорить о проблемах животных.

• Ami USA September 3, 2016
Я годами работала с подопытными грызунами. Я никогда больше не стану работать с животными. Лабораторным животным лучше умереть, чем существовать так, как они. После того, что я видела, я не могу есть мясо.

Давайте не препятствовать исследованиям на стволовых клетках. Мы можем создать модели для тестирования лекарственных препаратов на них, не используя животных. Препараты, проверенные на человеческих стволовых клетках, а не на крысах и собаках. Мы можем 99% исследований проводить в пробирке, а не как сейчас, на живых животных.

• ms ca September 3, 2016
Процитированный в статье Питер Сингер сказал, что наилучший способ уменьшить мучения животных – это есть меньше мяса, особенно полученного с ферм интенсивного животноводства.

источник

Перевод – Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/

Читайте также другие статьи о тестировании на животных - в рубрике anti-vivisection


Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...