Wednesday, January 30, 2019

Благодеяние приютской собаки/ The Blessing of a Rescue Dog

Автор – Маргарет Ренкл (Margaret Renkl)

27-01-2019

Эта взлохмаченная собачка неопределенной породы — либо помесь гончей, либо терьер, в зависимости от предположений ветеринара, — подходит к концу двора и садится. Осторожное потягивание поводка побуждает собаку вообще улечься, мордочка на передних лапах. Лакомство, предлагаемое в обмен на продолжение этой «прогулки», не даёт лучших результатов. В одуряющей августовской жаре собака плюхается на бок, вытягивая все четыре лапы и опуская голову на пузырящийся асфальт. Ход её мысли ясен, эта приютская собачка сигнализирует: «Я категорически не хочу покидать этот двор, большое спасибо».

Едва ли я могу винить её — собаке этот дом в новинку, и, возможно, у неё никогда раньше не было своего дома. Кто же, пусть ненадолго, по собственной воле покинет свой дом, если это счастье ему в новинку? Если это благо, этот дар, как считает собака, — лишь нечто временное? Она была бродячей, попала в приют с улицы, так что неизвестно, где эта собака побывала и что пережила. Ясно одно – она травмирована.

Ее страх вездесущ. Разумеется, она боится других собак и незнакомых людей, — но пугается также дверных проемов, обутых ног, собственной миски для еды. Любой незнакомый звук заставляет ее тревожно замереть — а незнакомым ей кажется каждый звук. Она не лает; она ни разу не залаяла. Зато от малейшего неожиданного прикосновения она скулит. На самом деле это нечто большее, чем скулёж, нечто среднее между воем и пронзительным криком. Вскоре и я почувствовала себя травмированной. Моя собака кричит, и мое сердце колотится: боже мой, чтó я сделала не так на этот раз?

Несмотря на ее многочисленные страхи, эта травмированная собачка необычайно ласкова — «совсем как любящая бабушка», как было сказано о ней на вебсайте приюта для животных. Она пытается понять, чего мы от неё хотим — и извинительно тычется носом в наши руки, когда понять этого не может. Мы назвали ее Милли, в честь нашей покойной соседки, тихой и доброжелательной.

Во время кормления я сижу рядом с её миской и предлагаю нашей Милли, один за другим, кусочки корма, из моих рук. Она сначала медленно приближается, подползая на животе, а потом хватает кусочек и проглатывает его в другой комнате. Может потребоваться полчаса, чтобы таким образом она съела всю порцию, но, наконец, миска пуста. В конце концов, она научится есть из своей миски, как и положено избалованному домашнему питомцу, которым она, необъяснимо для самой себя, станет. Время кормления дарит мне надежду.

Время, думаю я, — вот всё, что ей нужно. Время и любовь исцелят любую боль, ставшую причиной её всепроникающих страхов.
Но проходят месяцы, а трудности остаются. Я и раньше брала из приютов взрослых собак, мне известно, что всегда бывает период адаптации, время, когда требуется бесконечное терпение и постоянная поддержка. Но я никогда не видела никого похожего на эту тихую собачку с кустистыми бровями Граучо Маркса [американский актёр, комик], на это всклокоченное, утратившее вкус к жизни живое существо, так часто принимающее скорбный вид.

Милли отчаянно хочет доверять своей новой жизни, но не может. Для нее мир остается местом опасным. И даже спустя месяцы после появления в нашей семье, Милли все еще неохотно ходит по-большому, явно боясь выставлять себя в столь уязвимом положении.

На прогулках она натягивает поводок, стремясь настигнуть идущих тут же соседей — но, нагнав их, начинает сильно дрожать. Вообще-то, просто дрожь — это в лучшем случае. Иногда Милли до сих пор падает на землю, переворачивается на спину и мочится на себя.
Эта собака — четвероногое воплощение классического конфликта типа «приближение-избегание». [Конфликт, испытываемый организмом, когда специфический вид поведения ассоциируется как с приятными, так и с неприятными последствиями. Если крысу обучают пробегать через лабиринт, чтобы получить пищу, а впоследствии бьют электрическим током за достижение той же цели, она начинает проявлять конфликтное поведение. Крыса доходит до середины лабиринта, останавливается, бежит назад, снова останавливается и поворачивает обратно. - статья]

За помощью я обратилась к книге Патриции МакКоннелл «Воспитание воли: воспоминания одной женщины и её пса» (The Education of Will: A Mutual Memoir of a Woman and Her Dog - Patricia McConnell; на фото внизу), изумительному повествованию об исцелении собаки и человека. Мне было утешительно узнать, что доктор МакКоннелл, прославленная специалист в области поведения животных, потратила долгие месяцы на то, чтобы избавить её собственного пса от перенесенных им травм и страхов.
Следуя её советам, я учусь распознавать «триггеры», пусковые механизмы страхов Милли – и вмешиваться еще до того, как они спровоцируют приступ паники.

Милли теперь с нетерпением ждет прогулок и, в большинстве случаев, способна встречать на улице других собак, не пытаясь убежать. Вместо того, чтобы рвануться прочь так, что задержавший её поводок заставляет Милли перевернуться на лету и шлепнуться оземь, теперь она продолжает идти, держась поближе ко мне, снова и снова поднимая голову, ища моей поддержки. (Поддержки, одобрения и лакомства — это тактическая хитрость, которую я почерпнула из книги доктора МакКоннелл).

Медленно, постепенно — я начинаю понимать, что одной любви может быть недостаточно для исцеления израненного существа. Но любовь плюс время и вырабатывание навыков (а также высококачественные лакомства) — это, как минимум, правильное начало. Могут пройти годы, прежде чем Милли доверится мне настолько, что будет спать рядом; годы — пока она перестанет выть от ужаса и уноситься вдаль, когда кто-нибудь нечаянно её заденет.
Но я терпелива. У меня достаточно времени для нас обеих.

Потому что Милли — не одна такая, кто грустит, волнуется и боится. Прошлым летом, с интервалом в пять недель, я потеряла двух любимых собак — стареющую собаку (помесь гончей-овчарки-ретривера), которая помогала нам растить наших детей; и преклонных лет таксу, которая была величайшим утешением моей матери, в последние годы её жизни. Собаки были старыми и немощными, но когда они умерли, я была раздавлена горем.

Поздние годы среднего возраста — это, неизбежно, время потерь. Если вам очень повезёт, потери эти вполне обычны, предсказуемы: родители, которые умирают от старости; дети, которые вырастают и следуют собственным путем; собаки, которые живут долго, но потом жить уже не могут. Но заурядность этих утрат не делает их менее болезненными.

Да и жизнь в нынешнем политическом климате — тоже сама по себе травма. Планета Земля сотрясается от таяния океанских льдов, от бушующих пожаров и катастрофических ураганов, а наши соотечественники отвечают тем, что отдают власть в руки людей, которым все равно. Мир вдруг оказывается заполнен беженцами, а многие из наших сограждан отвечают криками: «Постройте эту стену!» Как мы это выдерживаем, всю эту смертность? Всю эту печаль и страдания, всю эту опасную ярость?

Милли каждый день напоминает мне, что жизнь — это не только отбрасывание прочь, освобождение, но подчас и собирание, накапливание. Всегда будут новые люди, с которыми можно подружиться, и семена, которые можно посадить. Всегда будут способы облегчить страдания. Это не время для того, чтобы отчаиваться, напоминает мне моя собака. Эта маленькая приютская собака тоже спасает — меня.

На прошлой неделе нас с мужем разбудил непонятный шум. Удивленные, мы сели в постели. Потом звук повторился, и мы пошли посмотреть, что происходит.
Это была Милли. Она стояла у задней двери — и лаяла. На нашу террасу забрался опоссум в поисках разбросанного птичьего корма. Ночь была ясная, полнолуние, и мы видели зубастую гримаску опоссума так же ясно, как видели ту, что разбудила нас. Милли стояла у наших ног, заглядывая нам в глаза и виляя хвостом.

Источник

Перевод – Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/

Monday, January 28, 2019

Архивное, пред-шариковское/ Hunting cats in Soviet Leningrad, 1928

«Охота на кошек», журнал «Вечернее Радио», №39, 1928 год.
Кровожадные грамотеи.
МаслЯница... Почти без одной кошки. 


источник

Wednesday, January 23, 2019

In loving memory of Charlie...

В память о нашем любимом Чарли...
...берите теннисные мячики, поиграйте со своей собакой. Мячик можете вернуть, чтобы им потом мог поиграть другой пёс, а можете, если хотите, оставить себе.
Живите каждое мгновение так, как живет ваша собака: с любовью, верностью и счастьем.

А еще в память о своих питомцах люди ставят скамейки, в любимых местах совместных прогулок. Вот надпись на скамейке в Нью Джерси:
Если в раю нет собак, то я после смерти хочу попасть туда, куда уходят они.
- Уилл Роджерс -

Найдено в фейсбуке

Подготовила Е. Кузьмина http://elena-kuzmina.blogspot.com/

Sunday, January 20, 2019

Убивать было легко, бегут на человеческий голос/ Animals in "Chernobyl Prayer" by Svetlana Alexievich

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997), отрывки о животных:
См. также

* * *
Председатель Хойникского добровольного общества охотников и рыболовов Виктор Иосифович Вержиковский и два охотника — Андрей и Владимир, не захотевших назвать фамилии:

— Первый раз я убил лису... В детстве... Второй раз лосиху... Лосих, поклялся, никогда не убивать. У них такие выразительные глаза...

— Это мы, люди, что-то понимаем, а животные просто живут. И птицы.

— Осенью косуля очень чуткая. Если еще ветер дует от человека, то уже все — не подпустит. А лиса хитрая.

— Тут бродит один... Выпьет, лекции всем читает. Учился на философском факультете, потом в тюрьме сидел. В зоне встретишь человека, он никогда правду о себе не расскажет. Редко. А этот разумный мужик... «Чернобыль, — говорит, — для того, чтобы дать философов». Животных называл «прах ходящий», а человека — «землей говорящей». А «земля говорящая» потому, что мы кушаем землю, то есть из земли строимся...

— Я книжку читал... Были святые, которые разговаривали с птицами и зверями. А мы думаем, что они человека не понимают.

— Значит, такое дело... Вызывают меня в райисполком: «Слушай, главный охотник: в зоне осталось много домашних животных — кошки, собаки, во избежание эпидемии их требуется отстрелять. Действуй!»
На следующий день я всех созвал, всех охотников. Объявляю, что так и так... Никто не хочет ехать, потому что не выдали никаких защитных средств. Я обратился в гражданскую оборону — у них ничего нет. Ни одного респиратора. Пришлось ехать на цементный завод и брать там маски. Такая тоненькая пленочка... От цементной пыли... А респираторов не дали.
Сколотил две бригады... И добровольцы нашлись. Две бригады... По двадцать человек. К каждой прикрепили ветврача и человека с санэпидстанции. Был еще трактор с ковшом и самосвал. Обидно, что не дали защитных средств, о людях не подумали...

— Зато премии давали — по тридцать рублей. А бутылка водки в те времена стоила три рубля. Дезактивировались...

Ездили мы по зоне два месяца, в нашем районе половину деревень эвакуировали. Десятки деревень: Бабчин, Тульговичи... Первый раз приехали — собаки бегают возле своих домов. Сторожат. Людей ждут. Обрадовались нам, бегут на человеческий голос... Встречают... Стреляли в доме, в сарае, на огороде. Вытаскивали на улицу и грузили в самосвалы. Оно, конечно, неприятно. Они не могли понять: почему мы их убиваем? Убивать было легко. Домашние животные... У них нет страха оружия, страха человека... Бегут на человеческий голос...

— Ползла черепаха... Господи! Мимо пустого дома. Аквариумы в квартирах стояли... С рыбками...
— Черепах не убивали. Передним колесом «уазика» наезжаешь на черепаху, панцирь выдерживает. Не лопается. По пьянке, конечно, передним колесом.
Во дворах клетки настежь... Кролики бегают... Нутрии были закрыты, их мы выпускали, если рядом какая вода: озеро, речка, — они уплывали. Все кинуто наспех. На время. Ведь как было? Приказ об эвакуации: «На три дня». Женщины голосят, дети плачут, скотина кричит. Маленьких детей обманывали: «Едем в цирк».
Люди думали возвращаться... Такого слова не было «навсегда». Эх, барыня-сударыня! Скажу я вам, военная обстановка. Кошки заглядывали в глаза, собаки выли, прорывались в автобусы. Дворняжки, овчарки... Солдаты их выталкивали. Пинали.
Они долго бежали за машинами... Эвакуация... Не дай Бог!

— Есть возможность пострелять, да еще в бегущее, живое. Охотничий азарт. Выпили — и поехали. На работе мне засчитывался рабочий день.
Сначала дома стояли опечатанные, с пломбами. Пломбы мы не срывали. Сидит за окном кошка, как ты ее достанешь? Не трогали. Пока мародеры не полезли — двери повыбивали, окна разбили, форточки. Разграбили. Первым делом исчезли магнитофоны, телевизоры... Меховые изделия... А потом увезли все вчистую. Валяются на полу одни алюминиевые ложки... И уцелевшие собаки переселились в дом... Заходишь — он на тебя бросается... Они уже перестали людям верить... Я зашел — сука посреди комнаты лежит и щенята вокруг. Жалко? Оно, конечно, неприятно... Я сравнивал... По сути дела мы действовали, как каратели. Как в войну. По той же схеме... Военная операция...

Мы тоже приезжаем, берем в кольцо деревню, и собаки, как услышат первый выстрел, уже бегут. В лес бегут. Кошки хитрее, и им легче спрятаться. Котенок в глиняный горшок залез... Я его вытряхивал... Из-под печки вытаскивали... Неприятное чувство... Ты в дом, а кошка мимо сапог пулей, бегаешь за ней с ружьем. Худые они, грязные. Шерсть клочьями. На первых порах было много яиц, куры пооставались. Собаки и кошки ели яйца, закончились яйца, съели кур. И лисы кур ели, лисы уже жили в деревне вместе с собаками. Значит, кур не стало, собаки поели кошек. Бывали случаи, что мы свиней в сараях находили... Выпускали... В погребах закаток всяких: огурцы, помидоры... Мы пооткрываем и в корыто им бросаем. Свиней не убивали...

— Старуху встретили... Закрылась в хате: пять котов у нее и три собаки... «Не бей собаку, и она была человеком», — не давала... Проклинала нас. Мы силой забрали, но одного кота и одну собаку оставили. Обзывала: «Бандиты! Тюремщики!»

— А стрелять приходилось в упор... Значит, сука лежит посреди комнаты и щенята кругом... Набросилась на меня — пулю сразу... Щенята лижут руки, ластятся. Дурачатся. Стрелять приходилось в упор...
Эх, барыня-сударыня! Одну собачку... Пуделек черненький... Мне его до сих пор жалко. Нагрузили их полный самосвал, с верхом. Везем к «могильнику»... По правде сказать, обыкновенная глубокая яма, хотя положено копать так, чтобы не доставать грунтовые воды и застилать дно целлофаном. Найти высокое место... Но это дело, сами понимаете, повсеместно нарушалось: целлофана не было, место долго не искали. Они, если недобитые, а только раненые, пищат... Плачут... Высыпали их из самосвала в яму, а этот пуделек карабкается. Вылазит. Ни у кого патрона не осталось. Нечем добить... Ни одного патрона... Его назад в яму спихнули и так землей завалили. До сих пор жалко.
А кошек было намного меньше, чем собак. Может, они за людьми ушли? Или попрятались? Пуделек домашний... Балованный...
— Убивать лучше издалека, чтобы не встретиться глазами.
— Ты учись метко стрелять, чтобы не добивать.
— Это мы, люди, что-то понимаем, а они просто живут. «Прах ходящий»...

— Лошади... Их вели на убой... Они плакали...
— И я добавлю... Душа есть у всякой живой твари. С детства отец к охоте приучил. Косуля раненая... Лежит... Она хочет, чтобы ее пожалели, а ты добиваешь. В последнюю минуту у нее вполне осознанный, почти человеческий взгляд. Она тебя ненавидит. Или мольба: я тоже хочу жить! Хочу жить!
— Учись! Скажу я вам, добивать неприятнее, чем убивать. Охота — это спорт, вид спорта. Почему-то никто не ругает рыбаков, а охотников все ругают. Несправедливо!
— Охота и война — главные занятия для мужчины. Испокон веков.
Я не мог признаться сыну... Ребенок. Где я был? Что делал? Он до сих пор думает, что папа там кого-то защищал. Стоял на боевом посту!

— С нами поехал оператор с телевидения... Помните? С камерой. Плакал. Мужик... А плакал... Все хотел увидеть трехголового кабана...
Человек, скажу я вам, умирает, как животное. Я видел... Много раз... В Афганистане... Меня ранило в живот, лежу на солнце. Жара невыносимая. Пить!! «Ну, — думаю, — сдохну, как скотина». Скажу я вам, и кровь одинаково течет. Как и у них. И болит.

Милиционер, что с нами был, того... Умом тронулся. В больнице лежал... Все сиамских кошек жалел, дорогие, мол, они на базаре. Красивые. Того парень...

— Идет корова с теленком. Не стреляли. И лошадей не стреляли. Они боялись волков, человека не боялись. Но лошадь лучше может себя защитить. Первыми погибли от волков коровы. По закону джунглей.
— Из Беларуси скот везли и продавали в Россию. А телки лейкозные. Но зато сбывали их подешевке.

— Больше всего жалко стариков... Они подходят к нашим машинам: «Погляди ты там, хлопчик, на мою хату». Ключ в руки суют: «Забери костюм. Шапку». Гроши дают...
«Как там моя собака?» Собаку пристрелили, дом разграбили. А они никогда туда не вернутся. Как это сказать?

— А у меня там ничего ни в душе, ни в голове не происходило... Мурки и Шарики.. Эх. барыня-сударыня! Стрелял. Работа.

— Застряло в памяти... Такое дело... Жалко, что ни у кого не осталось тогда ни одного патрона, нечем было пристрелить. Того пуделька... Двадцать человек... Ни одного патрона к концу дня...

* * *
Я — кинооператор.
Куда ни приедешь: «А, киношники. Сейчас найдем вам героев».
Герои — старик с внуком, два дня гнали из-под самого Чернобыля колхозных коров. После съемки зоотехник завел меня к гигантской траншее, там бульдозером этих коров закапывали. Но в голову не пришло это снять. Я стал спиной к траншее и снял эпизод в лучших традициях отечественной кинодокументалистики: бульдозеристы читают газету «Правда»...

У меня в памяти большой, длинный фильм, который я не снял. Много серий... (Молчит.) Все мы — продавцы апокалипсиса...
Заходим с солдатами в хату. Живет одна бабка.
— Ну, бабка, поедем.
— Поедем, детки.
— Тогда собирайся, бабка.
Ждем на улице. Курим. И вот эта бабка выходит: у нее на руках — икона, котик и узелок. Это все, что она берет с собой.
— Бабка, кота нельзя. Не положено. У него шерстка радиоактивная.
— Нет, детки, без котика не поеду. Как я его оставлю? Одного оставлю. Это — моя семья.

Вот с этой бабки... И с той цветущей яблони... С них все началось... Я снимаю теперь только зверей... Я вам говорил: смысл моей жизни открыт...

Однажды показал свои чернобыльские сюжеты детям. Меня упрекали: зачем? Нельзя. Не надо. И так они живут в этом страхе, среди этих разговоров, у них изменения в крови, нарушена иммунная система.
Надеялся, что придет пять-десять человек.
Набился полный зал. Вопросы задавали самые разные, но один прямо врезался мне в память. Мальчик, запинаясь и краснея, видно, из тихих, неразговорчивых, спросил: «А почему было нельзя помочь животным, которые там остались?» Ну, почему? У меня у самого такой вопрос не появлялся. И я не смог ему ответить...

Искусство наше только о страдании и любви человека, а не всего живого. Только человека! Мы не спускаемся к ним: животным, растениям... В другой мир... А ведь человек может всё уничтожить. Всех убить. Теперь это уже не фантазия...

Мне рассказали, что в первые месяцы после аварии, когда обсуждалась идея переселения людей, появился проект вместе с людьми переселить и животных. Но как? Как переселить всех? Может быть, как-то еще можно перегнать тех, кто на земле, а тех, кто в земле — жучков, червячков? А тех, кто наверху? В небе? Как эвакуировать воробья или голубя? Как поступить с ними? У нас нет средств передать им нужную информацию.

Хочу снять фильм. Будет называться «Заложники»... О животных... Помните, песню «Плыл по океану рыжий остров». Тонет корабль, люди сели в шлюпки. А лошади не знали, что в шлюпках нет места для лошадей...

Современная притча... Действие происходит на далекой планете. Космонавт в скафандре. Слышит через наушники шум. Видит, что на него надвигается что-то огромное. Необъятное. Динозавр?! Еще не понимая, кто это, он стреляет. Через мгновение — снова что-то к нему приближается. Он и его уничтожает. Еще через миг — стадо. И он устраивает бойню. А, оказывается, начался пожар, и животные спасались, бежали по тропе, на которой стоял космонавт. Человек!

А со мной... Я вам скажу... Со мной там произошла необычная вещь. Я другими глазами начал смотреть на животных. На деревья, на птиц... Езжу в зону... Все эти годы... Из брошенного, разоренного человеческого дома выскакивает дикий кабан... Выходит лосиха... Вот это я снял. Это — ищу...
Я хочу сделать новый фильм. И увидеть все глазами зверя...

«О чем ты снимаешь? — говорят мне. — Посмотри вокруг... В Чечне — война». А Святой Франциск проповедовал птицам. С птицами говорил, как с равными. А что если это птицы говорили с ним на птичьем языке, а не он снизошел до них. Ему был понятен их тайный язык.
Помните, у Достоевского... Как человек хлестал лошадь по кротким глазам. Безумный человек! Не по крупу, а по кротким глазам...

Сергей Гурин, кинооператор

* * *
Дети Чернобыля:

Помню, как солдат гонялся за кошкой... На кошке дозиметр работал, как автомат: щелк, щелк. За ней — мальчик и девочка... Это их кошка...
Мальчик ничего, а девочка кричала: «Не отдам!!»
Бегала и кричала: «Миленькая, удирай! Удирай, миленькая!»
А солдат — с большим целлофановым мешком...

*
В доме мы оставили, закрыли моего хомячка. Беленького. На два дня ему еды оставили. А уехали насовсем...

*
Мы уезжали... Хочу рассказать, как прощалась с нашим домом моя бабушка. Она попросила отца вынести из кладовой мешок пшена и разбросала его по саду: «Божьим птичкам». Собрала в решето яйца и высыпала во дворе: «Нашему коту и собаке». Нарезала им сала. Вытряхнула из всех своих мешочков семена: морковки, тыквы, огурцов, лука-чернушки... Разных цветов... Рассыпала по огороду: «Пускай в земле живут».
А потом поклонилась дому. Поклонилась сараю. Обошла и поклонилась каждой яблоньке...
А дедушка, когда мы уходили, снял шапку.

*
Я был маленький. Восемь лет...
Весна... Весной из почек, как всегда, раскрутились листья. Зеленые. Зацвели яблони. Белые. Запахла черемуха. Раскрылись ромашки. Они были такие же. Тогда мы побежали на речку к рыбакам: у плоток по-прежнему голова и хвост? И у щуки? Проверяли скворечни: прилетели скворцы? А будут ли у них дети?
У нас появилось много работы... Мы все проверяли...

*
В первый год после аварии у нас в поселке исчезли воробьи... Они валялись всюду: в садах, на асфальте. Их сгребали и вывозили в контейнерах с листьями.
В тот год листья не разрешали жечь, они были радиоактивные. Листья хоронили.
Через два года воробьи появились. Мы радовались, кричали друг другу: «Я вчера видел воробья. Они вернулись...»

Пропали майские жуки. Их до сих пор у нас нет. Может, они вернутся через сто или тысячу лет, как говорит наш учитель. Даже я их не увижу... А мне девять лет...

*
Перед началом учебного года в школе работали не столяры и маляры, как раньше, а солдаты. Они косили цветы, снимали и увозили куда-то землю на машинах с прицепами. Вырубили большой старый парк. Старые липы.
Баба Надя... Ее всегда звали в дом, когда кто-нибудь умирал. Поголосить. Почитать молитвы. «Молния не ударила... Сушь не напала... Море не залило... Лежат как черные гробы... — Она плакала над деревьями, как над людьми. — А, мой ты дубок... Моя ты яблонька...»
А через год нас всех эвакуировали, деревню закопали.
Вместо деревни — ровное поле. Там лежит наш дом. И школа, и сельсовет...
Там мой гербарий и два альбома с марками, я мечтала их забрать. Был у меня велосипед. Его только мне купили...

*
Солдаты мыли деревья, дома, крыши... Мыли колхозных коров... Я думала: «Бедные звери в лесу!» Их никто не моет. Они все умрут. И лес никто не моет. Он тоже умрет.

См. также другие выписки из этой книги Светланы Алексиевич

Подготовила Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/

Wednesday, January 16, 2019

Звери и птицы умирали безмолвно/ Voices from Chernobyl - Svetlana Alexievich

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки (о животных):

См. также

Я не раз слышала в те дни: «таких слов не подберу, чтобы передать то, что я видела и пережила», «никто раньше мне ничего подобного не рассказывал», «ни в одной книжке об этом не читал и в кино не видел». Между временем, когда случилась катастрофа и тем временем, когда о ней начали рассказывать, была пауза. Момент немоты...

Моя первая поездка в зону... Цвели сады, радостно блестела на солнце молодая трава. Пели птицы. Такой знакомый... знакомый... мир. Первая мысль: все на месте и все, как прежде. Та же земля, та же вода, те же деревья. И форма, и цвет, и запах у них вечные, никто не в силах тут что-либо изменить. Но уже в первый день мне объяснили: цветы рвать не надо, на земле лучше не сидеть, воду из родника не пить. К вечеру наблюдала, как пастухи хотели загнать в реку усталое стадо, но коровы подходили к воде и тут же заворачивали назад. Как-то они угадывали об опасности. А кошки, рассказывали мне, перестали есть дохлых мышей, а те валялись везде: в поле, во дворах. Смерть таилась повсюду, но это была какая-то другая смерть. Под новыми масками. В незнакомом обличии. Человека застигли врасплох, он был не готов.

Чернобылем человек замахнулся на все, на весь божественный мир, где, кроме человека, живут тысячи других существ. Животных и растений.
Когда я к ним приходила... И слушала их рассказы о том, как они (первые и впервые!) занимались новым человеческим нечеловеческим делом - хоронили землю в земле, то есть закапывали зараженные пласты в специальных бетонных бункерах вместе со всем их населением - жуками, пауками, личинками. Разнообразными насекомыми, чьих даже имен не знали. Не помнили. У них было совершенно иное понимание смерти, оно распространялось на все - от птицы до бабочки. Их мир был уже другим миром - с новым правом жизни, с новой ответственностью и новым чувством вины.

На чернобыльской земле жалко человека. Но еще больше жалко зверя. Я не оговорилась... Сейчас поясню.

Что оставалось в мертвой зоне после того, как уходили люди? Старые погосты и биомогильники, так называются кладбища для животных. Человек спасал только самого себя, всех остальных он предал, после его отъезда в деревни входили отряды солдат или охотников и расстреливали животных. А собаки бежали на человеческий голос... и кошки... И лошади ничего не могли понять... А они-то ни в чем неповинны - ни звери, ни птицы, и умирали они безмолвно, что еще страшнее.

Когда-то индейцы в Мексике и даже в дохристианской Руси просили прощения у животных и птиц, которых должны были убить себе для пропитания. А в древнем Египте перед уходом в царство мертвых египтянин читал молитву, в которой были и такие слова: «Я не обижал никакую тварь. Я не отнимал у животного ни зерна, ни травы».
Что дал чернобыльский опыт? Повернул ли он нас к этому молчаливому и таинственному миру «других»?

Один раз я видела, как вошли солдаты в деревню, из которой ушли люди, и начали стрелять... Беспомощные крики животных... Они кричали на разных своих языках...
Об этом уже написано в Новом завете. Иисус Христос приходит в Иерусалимский храм и видит там животных, приготовленных к ритуальной жертве: с перерезанными горлами, истекающих кровью. Иисус закричал: «вы превратили дом молитвы в вертеп разбойников». Он мог бы добавить - в бойню...

Для меня сотни оставленных в зоне биомогильников те же древние капища. Только кому из богов? Богу науки и знания или Богу огня? В этом смысле Чернобыль дальше Освенцима и Колымы. Дальше Холокоста. Он предлагает конечность. Упирается в ничто.

Другими глазами оглядываю мир вокруг... Ползет по земле маленький муравей, и он теперь мне ближе. Птица в небе летит, и она ближе. Между мной и ими расстояние сокращается. Нет прежней пропасти. Всё - жизнь.

Запомнилось и такое... Рассказывал старый пасечник (а потом я слышала о том же и от других): «Вышел утром в сад, чего-то не хватает, какого-то знакомого звука. Ни одной пчелы... Не слышно ни одной пчелы! Ни одной! Что? Что такое? И на второй день они не вылетели. И на третий... Потом нам сообщили, что на атомной - авария, а она рядом. Но долго мы ничего не знали. Пчелы знали, а мы нет. Теперь, если что, буду на них смотреть. На их жизнь».

Еще пример... Заговорила с рыбаками у реки, они вспомнили: «Мы ждали, когда нам по телевизору объяснят... Расскажут, как спасаться. А червяки... Простые червяки. Они ушли глубоко в землю, может, на полметра или на метр. А нам же непонятно. Мы копали-копали. Ни одного червяка не нашли для рыбалки...»

Кто же из нас первее, прочнее и вечнее на земле - мы или они? Нам бы у них учиться, как выжить... И как жить...

А о Чернобыле хотели бы забыть, потому что сознание перед ним капитулировало. Катастрофа сознания. Мир наших представлений и ценностей взорван.

* * *
Зинаида Евдокимовна Коваленка, самосёл:

Ночью волк во двор вошел... В окно глянула — стоит и светит глазами. Фарами... Я ко всему привыкла. Семь лет живу одна, семь лет, как люди уехали...

...слышу, что в одной деревне солдаты людей эвакуировали, а дед с бабкой остались. Перед тем днем, когда людей поднимали, пригнали в автобусы, они взяли коровку и подались в лес. Переждали там. Как в войну... Когда деревню каратели жгли... Откуда та беда берется? (Плачет.) Непрочная наша жизнь... Рада не плакать, так слезы текут...
О! Поглядите в окно: сорока прилетела. Я их не гоню... Хоть, бывает, что сороки у меня яйца из сарая тягают. Все равно не гоню. У нас теперь у всех одна беда. Никого не гоню! Вчера заяц прибегал...

А что ехать? Тут хорошо! Все растет, все цветет. Начиная от мошки до зверя, все живет.

Деревня пустая... А птицы тут всякие... Летают... И лось идет хоть бы что... (Плачет.)
Я все вспомню... Люди поуезжали, а кошек и собак оставили. Первые дни я ходила и разливала всем молоко, а каждой собаке давала кусок хлеба. Они стояли у своих дворов и ждали хозяев. Ждали людей долго. Голодные кошки ели огурцы... Ели помидоры...
Жил у соседки собачка, звали Жучок. «Жучок, — прошу, — если первый людей встретишь, — то крикни мне».

Случилась история... Был у меня хороший котик. Звали Васька. Зимой голодные крысы напали, нет спасения. Под одеяло лезли. Зерно в бочке — дырку прогрызли. Так Васька спас, без Васьки бы погибла... Мы с ним поговорим, пообедаем. А тогда пропал Васька... Может, голодные собаки где напали и съели? Они все бегали голодные, пока не поумирали, кошки были такие голодные, что котят ели, летом не ели, а зимой. Прости, Господи!

...Тут все живет. Ну, все-все! Ящерица живет, лягушка квакает. И червяк ползает. И мыши есть! Все есть! Особенно весной хорошо.

Милиционеры едут сюда, проверяют деревню, так мне хлеба везут. Только что они тут проверяют? Живу я и котик.
Это уже другой котик у меня. Милиция посигналит, мы с ним обрадуемся. Бежим. Ему привезут косточек. А меня будут спрашивать: «А если наскочат бандиты?» — «Так чем они у меня разживутся? Что возьмут? Душу? У меня только душа».
Хорошие хлопчики. Смеются. Батарейки к приемнику привезли, я теперь радио слушаю. Людмилу Зыкину люблю, но что-то она редко сейчас поет. Видно, состарела, как и я. Мой хозяин любил сказать... Так еще говорил: кончен бал — и скрипки в торбу!

Расскажу я, как котика себе нашла. Не стало моего Васьки... И день жду, и два... И месяц... Ну, совсем, было, я одна осталась. Не к кому и заговорить. Пошла по деревне, по чужим садкам зову: Васька, Мурка... Васька! Мурка! Первое время много их бегало, а потом где-то пропали. Уничтожились. Смерть не разбирает... Всех принимает земелька...
И хожу я, и хожу. Два дня звала. На третий день — сидит под магазином... Мы переглянулись... Он рад, и я рада. Только что он слово не скажет. «Ну, пошли, — прошу, — пошли домой». Сидит... Мяу... Я давай его упрашивать: «Что ты будешь тут один? Волки съедят. Разорвут. Пошли. У меня яйца есть, сало».
Вот как объяснить? Кот человеческого языка не понимает, а как он тогда меня уразумел? Я иду впереди, а он бежит сзади. Мяу... «Отрежу тебе сала»... Мяу... «Будем жить вдвоем»... Мяу... «Назову тебя Васькой»... Мяу... И вот мы с ним уже две зимы перезимовали...

* * *
Было так... Объявили по радио: кошек брать нельзя! Дочка - в слезы, от страха потерять свою любимую кошку стала заикаться. Кошку в чемодан! А она в чемодан не хочет, вырывается. Обцарапала всех.

* * *
Монолог одной деревни (Деревня Белый Берег Наровлянского района Гомельской области):

Уезжали... Люди свои фамилии писали на хатах. На бревнах, на заборе. На асфальте.
— Собак солдаты убивали. Стреляли. Бах-бах! После этого я не могу слышать, как кричит живое.

— С нами и коты вернулись. И собаки. Возвращались вместе. Солдаты нас не пускали. Омоновцы. Так мы ночью... Лесными тропками... Партизанскими...

И кукушка кукует, сороки трещат. Косули бегают. А будут ли они дальше вестись, никто не скажет. Утром глянула в сад — кабаны порыли. Дики. Людей можно переселить, а лося и кабана нет. И вода границ не придерживается, идет себе по земле, под землей... Дом не может без человека. И зверю человек нужен. Все ищут человека. Аист прилетел... Жучок вылез. Всему рада.

* * *
Анна Петровна Бадаева, самосёл:

Первый страх был... Утром в саду и на огороде мы находили удушенных кротов. Кто их душил? Обычно они на свет не вылазят из-под земли. Что-то их гнало. Крестом побожусь!
Сын звонит из Гомеля:
— А майские жуки летают?
— Жуков нет, даже личинок где-то не видно. Попрятались.
— А дождевые черви есть?
— Найдешь дождевого червяка, курица радуется. И их нет.
— Первая примета: где майских жуков и дождевиков нет — там сильная радиация.

У деда моего пчелы, стояло пять ульев. Так они три дня не вылетали, ни одна. Сидели в ульях. Пережидали. Дед по двору носится: что за напасть такая? Что за холера? Что-то в природе случилось. А их система, как потом, уже время прошло, объяснил нам сосед, учитель, лучше нашей, разумнее, так как они сразу услышали. Радио, газеты еще молчали, а пчелы уже знали. На четвертый день только вылетели. Осы... Были у нас осы, осиное гнездо над крыльцом, никто не трогал, и тут их утром не стало, ни живых, ни мертвых. Вернулись через шесть лет.
Радиация... Она и людей пугает, и зверей... И птиц... И даже дереву страшно, только что оно немое. Не скажет. А колорадские жуки ползают, как и ползали, едят нашу бульбочку, сжирают до листочка, они привычные к отраве. Вот как и мы.

* * *
Лена М. — из Киргизии.
На пороге дома, как для фотографии, рядом с ней сидели ее пятеро детей и кот Метелица, которого они с собой привезли. «Мы ехали, как с войны... Схватили вещи, кот за нами до вокзала шел след в след, кота забрали. Ехали поездом двенадцать суток...»

* * *
Солдатский хор:

Мы въехали... Стоял знак «Запретная зона». На дорогах встречали одичавших собак, котов. Иногда они вели себя странно, не узнавали людей, бежали от нас. Я не понимал, что с ними, пока нам не приказали их отстреливать...

*
Брошенный дом... Закрытый. Котенок на окне. Думал, что он — глиняный. Подхожу: живой. Объел все цветы в горшках. Герани. Как он туда попал? Или его забыли?
Записки детским почерком на листках из ученических тетрадок: «Не бей кошку. Крысы поедят все». Или «Не убивай нашу Жульку. Она — хорошая». (Закрывает глаза).
Я все забыл ... Я помню только, что туда поехал, а больше ничего не помню. Я все забыл ... На третий год после дембеля что-то с памятью случилось... Даже врачи не понимают... Деньги сосчитать не могу - сбиваюсь. Скитаюсь по больницам... Я уже рассказывал или нет? Подходишь и думаешь — дом пустой. Откроешь — один кот сидит... Ну, и эти записки детские...

*
В пустых деревнях бегали одичавшие свиньи. А собаки и кошки ждали людей возле своих калиток. Сторожили пустые дома.

*
С вертолета... Шел низко над землей, наблюдал... Косули, дикие кабаны... Худые, сонные. Как на замедленной съемке двигаются... Они питались травой, что там росла и пили воду. Не понимали — им тоже надо уйти. Вместе с людьми уйти...

* * *
Люди верили каждому печатному слову, хотя никто правду не печатал. Не говорил. С одной стороны, скрывали, с другой, не все понимали. От генсека до дворника.

Потом появились приметы, все за ними следили: пока в городе или деревне есть воробьи и голуби, там можно жить и человеку. Пчела работает - тоже чисто. Ехал в такси, водитель недоумевал, почему птицы, как слепые, падают на стекла, разбиваются. Как ненормальные... Сонные... Что-то похожее на самоубийство... После смены, чтобы забыть об этом, он сидел и выпивал с друзьями.

* * *
Мы — хоронили землю... Срезали, скатывали ее большими пластами... Я вас предупреждал... Ничего героического...
Хоронили лес... Деревья пилили по полтора метра, упаковывали в целлофан и заваливали в могильник.

Ночью не мог заснуть. Закрою глаза: что-то черное шевелится, переворачивается... Как живое... Живые пласты земли... С жуками, пауками, червяками... Я никого из них не знал, не знал, как их зовут... Просто жуки, пауки. Муравьи. А они маленькие и большие, желтые и черные. Такие разноцветные.
У кого-то из поэтов читал, что животные — это отдельный народ. Я убивал их десятками, сотнями, тысячами, не зная даже, как их зовут. Рушил их дома. Их тайны. Хоронил... Хоронил...

А места такие красивые! Такое великолепие! Ужас был еще ужаснее, потому что красиво. И человеку надо отсюда уходить. Бежать, как злодею. Как преступнику.

Прибыл я туда, когда птицы сидели в гнездах, уезжал — яблоки лежали на снегу. Не все мы успели захоронить... Хоронили землю в земле... С жуками, пауками, личинками... С этим отдельным народом. Миром. Самое сильное мое впечатление оттуда... О них...

Аркадий Филин, ликвидатор, историк
* * *
Стаи кошек... Их, как мух... Деревни выселены, людей нет. От ветра калитка скрипнет, мгновенно оборачиваешься: ждешь человека. Вместо человека — кошка выходит...

Снимали зараженный верхний слой земли, грузили в автомашины и вывозили в могильники.
Я считал, что могильник — какое-то сложное инженерное сооружение, а это обычный курган. Землю мы поднимали и сворачивали большими рулонами. Как ковер. Зеленый дерн с травой, цветами, корнями... Пауками, червяками... Работа для сумасшедших. Нельзя же ободрать всю землю, снять с нее все живое.

Если бы не пили по-черному каждую ночь, сомневаюсь, что можно выдержать. Психика не устояла бы. Сотни метров ободранной земли, бесплодной.

Иван Николаевич Жмыхов, инженер-химик, ликвидатор

* * *
Муравьи... Маленькие муравьи ползут по стволу... Вокруг гремит военная техника. Солдаты. Крики, ругань. Мат. Трещат вертолеты. А они ползут...
Я возвращался из зоны, и от всего увиденного за день ясной в памяти оставалась одна эта картина... Этот момент... Мы остановились в лесу, я стал покурить возле березы. Стал близко, оперся. Прямо перед моим лицом муравьи ползли по стволу, не слыша нас, не обращая никакого внимания... Упорно преследуя свой маршрут...
Мы исчезнем, а они и не заметят.

*
«Съездил в свою родную деревню через год. Собаки одичали. Нашел нашего Рекса, зову — не подходит. Не узнал? Или не хочет узнавать? Обиделся».

*
«У лесных зверей — лучевая болезнь. Они бродят грустные, у них грустные глаза. Охотникам страшно и жалко в них стрелять. И звери перестают бояться человека. Лисы и волки заходят в деревни и ластятся к детям».
Анатолий Шиманский, журналист
* * *
Я ездила в зону с первых дней... Помню, остановились в какой-то деревне, что меня поразило — тишина! Ни птиц, ничего... Идешь по улице... Тишина. Ну, ладно, хаты вымерли, людей нет, уехали, но все вокруг смолкло, ни одной птицы. Я впервые увидела землю без птиц... Без комаров... Ничего не летало...

* * *
Помните, был фильм о войне «Иди и смотри»? Я не смогла его досмотреть, я потеряла сознание. Там убивали корову. У нее зрачок на весь экран... Один зрачок... Как убивали людей, я уже не видела... Нет!!

...Вижу: бредет на заброшенной деревенской улице сумасшедшая лиса. Тихая, добрая. Как ребенок... Ластится к одичавшим котам, курам...
Тишина... Там такая тишина! Совсем другая, чем здесь... И вдруг среди этой тишины странная человеческая речь: «Гоша хороший. Гоша хороший». Качается на старой яблоне поржавевшая клетка с открытой дверцей. Домашний попугай сам с собой разговаривает.

Зачем я это собираю, коплю? Я никогда не поставлю спектакль о Чернобыле, как не поставила ни одного спектакля о войне. У меня никогда не будет на сцене мертвого человека. Даже мертвого зверя или птицы.
В лесу подошла к сосне, что-то белое... Думала: грибы, а это мертвые воробьи грудками вверх. Там, в зоне...

Лилия Михайловна Кузменкова, преподаватель Могилевского культпросветучилища, режиссер

* * *
Я уже знал, что у меня рак... Я думал, что мне осталось жить дни, считанные дни, и страшно не хотелось умирать. Вдруг я увидел каждый листок, яркие цветы, яркое небо, ярчайше-серый асфальт, трещины на нем, а в них муравьи снуют. Нет, думаю, их надо обходить. Жалко их. Зачем, чтобы они умирали? От запаха леса у меня кружилась голова... Запах воспринимался сильнее цвета. Легкие березы... Тяжелые ели...
* * *
[Муж-ликвидатор] Рассказывал и рассказывал. Я запоминала... Голуби, воробьи... Аисты... Аист бежит-бежит по полю, хочет взлететь, а взлететь не может. А воробей по земле прыгает-прыгает, но не поднимается, выше забора не поднимается.

Едут по брошенной деревне и видят картину — как в сказке: сидят на крыльце старик со старухой, а вокруг них бегают ёжики. И их так много, как цыплят. Без людей в деревне тихо, будто в лесу, ежики перестали бояться, приходят и просят молока. И лисы, рассказывали им, прибегают, и лоси. Кто-то из ребят не выдержал: «Я же охотник!»
«Что ты! Что ты!! — Замахали руками старики. — Зверей трогать нельзя! Мы с ними породнились. Теперь - одна семья».

Там всех жалко. Даже мошку жалко и воробья. Пусть все живут. Пусть мухи летают, осы жалят, тараканы ползают...
* * *
Выедешь за город, какие-то чучела вдоль дороги маячат: пасется корова, целлофаном обвязанная, и рядом бабка, тоже вся в целлофане. Хоть плачь, хоть смейся.

Я — биолог. Моя дипломная работа — поведение ос. Два месяца сидела на необитаемом острове. У меня было там свое осиное гнездо. Они приняли меня в свою семью после того, как неделю присматривались. Ближе, чем на три метра, никого не подпускали, а меня на десять сантиметров уже через неделю. Я подкармливала их со спички вареньем прямо на гнезде.
«Не разрушай муравейник, это хорошая форма чужой жизни», — любимая поговорка нашего преподавателя. Осиное гнездо связано со всем лесом, и я постепенно тоже становлюсь частью ландшафта. Подбегает мышонок и садится на край моих кроссовок, дикий, лесной, но он уже воспринимает меня, как часть пейзажа, вчера сидела, сегодня сижу, завтра буду сидеть...

После Чернобыля, на выставке детских рисунков: ходит по черному весеннему полю аист. И подпись: «Аисту никто ничего не сказал». Это — мои чувства тогда.

* * *
Боялась ночью спать, закрыть глаза. Такие картины.
Гнали скот... Весь скот из выселенных деревень гнали к нам в райцентр на приемные пункты. Обезумевшие коровы, овечки, поросята бегали по улицам... Кто хотел, тот ловил...
С мясокомбината машины с тушами шли на станцию Калиновичи, оттуда грузили на Москву. Москва не принимала. И эти вагоны, уже могильники, возвращались назад к нам. Целые эшелоны. Тут их хоронили. Запах гнилого мяса преследовал по ночам...
«Неужели так пахнет атомная война?» — думала я. Война должна пахнуть дымом...

См. также другие выписки из этой книги Светланы Алексиевич

Подготовила Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/

Monday, January 07, 2019

Достижения зоозащитников в 2018 году/ Good news for animals

• Парламент Португалии принял новый закон, одобренный представителями и правого, и левого крыла. В соответствии с этим законом, запрещается использование в цирках диких животных. Закон должен вступить в силу с 2024 года.

• Итальянский бренд Gucci с 2019 года отказывается от использования натурального меха и распродает с аукциона свои оставшиеся меховые изделия. Напоминаем, что в 2016 году от натуральных мехов отказался модный дизайнер Armani.

• Последним из модных дизайнеров, которые перестали использовать мех животных в своих коллекциях, стал Жан Поль Готье, присоединившись к вышеупомянутым Gucci, Armani, а также Versace и практически все ведущие мировые дома моды.

• После 30-летней борьбы норвежская Организация за права животных (Norwegian Animal Rights Organization, NOAH) объявила о том, что Норвегия вводит полный запрет на деятельность пушных ферм.

• В 2018 году запрет на разведение пушных животных был введен в Германии, Японии и Хорватии.

(А вот печальные для животных новости из Украины:

Запрет меховых ферм в ЕС, несмотря на весь позитив, только усугубил ситуацию с пушными фермами в Украине. Так, отечественное законодательство не запрещает деятельность таких предприятий, и лояльно относится к очевидным экологическим угрозам, поэтому европейские фермы начали массово переносить производство к нам. - статья

На фоне закрытия ферм в Европе происходит серьезный перенос всех вредных производств в развивающиеся страны. Сейчас в Украине планируется строительство трех ферм, которое в разы увеличит поголовье пушных животных. Пока мы говорим и подаем петиции, бизнес работает очень живо. Запретить и закрыть существующие фермы сложнее, чем не допустить открытия новых. - статья)

• После длившегося в течение года расследования о жестоком обращении с животыми, власти Индии официально запретили использование любых диких животных в цирковых выступлениях.

• Примеру Индии последовала Италия – там парламент проголосовал за полный запрет на использование животных в цирках и передвижных шапито. Таким образом, Италия вошла в число 40 стран мира, где действует подобный запрет.

• Британские власти планируют введение обязательного наличия камер видеонаблюдения на скотобойнях – в целях усиления мер против жестокого обращения с животными.

• Власти Вьетнама [еще в 2017-м] согласились прекратить действие ферм по добыче медвежьей желчи и выразили готовность сотрудничать с организацией «Животные Азии» (Animals Asia) в деле спасения тысячи медведей, которые сейчас находятся в клетках на таких фермах.

• В США идет постепенный процесс запрета наиболее варварских форм промышленных методов ведения сельского хозяйства – 10 штатов и сотни брендов требуют мер по пресечению жестокости к сельскохозяйственным животным.

источник

Перевод – Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...