Wednesday, January 16, 2019

Звери и птицы умирали безмолвно/ Voices from Chernobyl - Svetlana Alexievich

Светлана Алексиевич. «Чернобыльская молитва» (1997). Отрывки (о животных):

См. также

Я не раз слышала в те дни: «таких слов не подберу, чтобы передать то, что я видела и пережила», «никто раньше мне ничего подобного не рассказывал», «ни в одной книжке об этом не читал и в кино не видел». Между временем, когда случилась катастрофа и тем временем, когда о ней начали рассказывать, была пауза. Момент немоты...

Моя первая поездка в зону... Цвели сады, радостно блестела на солнце молодая трава. Пели птицы. Такой знакомый... знакомый... мир. Первая мысль: все на месте и все, как прежде. Та же земля, та же вода, те же деревья. И форма, и цвет, и запах у них вечные, никто не в силах тут что-либо изменить. Но уже в первый день мне объяснили: цветы рвать не надо, на земле лучше не сидеть, воду из родника не пить. К вечеру наблюдала, как пастухи хотели загнать в реку усталое стадо, но коровы подходили к воде и тут же заворачивали назад. Как-то они угадывали об опасности. А кошки, рассказывали мне, перестали есть дохлых мышей, а те валялись везде: в поле, во дворах. Смерть таилась повсюду, но это была какая-то другая смерть. Под новыми масками. В незнакомом обличии. Человека застигли врасплох, он был не готов.

Чернобылем человек замахнулся на все, на весь божественный мир, где, кроме человека, живут тысячи других существ. Животных и растений.
Когда я к ним приходила... И слушала их рассказы о том, как они (первые и впервые!) занимались новым человеческим нечеловеческим делом - хоронили землю в земле, то есть закапывали зараженные пласты в специальных бетонных бункерах вместе со всем их населением - жуками, пауками, личинками. Разнообразными насекомыми, чьих даже имен не знали. Не помнили. У них было совершенно иное понимание смерти, оно распространялось на все - от птицы до бабочки. Их мир был уже другим миром - с новым правом жизни, с новой ответственностью и новым чувством вины.

На чернобыльской земле жалко человека. Но еще больше жалко зверя. Я не оговорилась... Сейчас поясню.

Что оставалось в мертвой зоне после того, как уходили люди? Старые погосты и биомогильники, так называются кладбища для животных. Человек спасал только самого себя, всех остальных он предал, после его отъезда в деревни входили отряды солдат или охотников и расстреливали животных. А собаки бежали на человеческий голос... и кошки... И лошади ничего не могли понять... А они-то ни в чем неповинны - ни звери, ни птицы, и умирали они безмолвно, что еще страшнее.

Когда-то индейцы в Мексике и даже в дохристианской Руси просили прощения у животных и птиц, которых должны были убить себе для пропитания. А в древнем Египте перед уходом в царство мертвых египтянин читал молитву, в которой были и такие слова: «Я не обижал никакую тварь. Я не отнимал у животного ни зерна, ни травы».
Что дал чернобыльский опыт? Повернул ли он нас к этому молчаливому и таинственному миру «других»?

Один раз я видела, как вошли солдаты в деревню, из которой ушли люди, и начали стрелять... Беспомощные крики животных... Они кричали на разных своих языках...
Об этом уже написано в Новом завете. Иисус Христос приходит в Иерусалимский храм и видит там животных, приготовленных к ритуальной жертве: с перерезанными горлами, истекающих кровью. Иисус закричал: «вы превратили дом молитвы в вертеп разбойников». Он мог бы добавить - в бойню...

Для меня сотни оставленных в зоне биомогильников те же древние капища. Только кому из богов? Богу науки и знания или Богу огня? В этом смысле Чернобыль дальше Освенцима и Колымы. Дальше Холокоста. Он предлагает конечность. Упирается в ничто.

Другими глазами оглядываю мир вокруг... Ползет по земле маленький муравей, и он теперь мне ближе. Птица в небе летит, и она ближе. Между мной и ими расстояние сокращается. Нет прежней пропасти. Всё - жизнь.

Запомнилось и такое... Рассказывал старый пасечник (а потом я слышала о том же и от других): «Вышел утром в сад, чего-то не хватает, какого-то знакомого звука. Ни одной пчелы... Не слышно ни одной пчелы! Ни одной! Что? Что такое? И на второй день они не вылетели. И на третий... Потом нам сообщили, что на атомной - авария, а она рядом. Но долго мы ничего не знали. Пчелы знали, а мы нет. Теперь, если что, буду на них смотреть. На их жизнь».

Еще пример... Заговорила с рыбаками у реки, они вспомнили: «Мы ждали, когда нам по телевизору объяснят... Расскажут, как спасаться. А червяки... Простые червяки. Они ушли глубоко в землю, может, на полметра или на метр. А нам же непонятно. Мы копали-копали. Ни одного червяка не нашли для рыбалки...»

Кто же из нас первее, прочнее и вечнее на земле - мы или они? Нам бы у них учиться, как выжить... И как жить...

А о Чернобыле хотели бы забыть, потому что сознание перед ним капитулировало. Катастрофа сознания. Мир наших представлений и ценностей взорван.

* * *
Зинаида Евдокимовна Коваленка, самосёл:

Ночью волк во двор вошел... В окно глянула — стоит и светит глазами. Фарами... Я ко всему привыкла. Семь лет живу одна, семь лет, как люди уехали...

...слышу, что в одной деревне солдаты людей эвакуировали, а дед с бабкой остались. Перед тем днем, когда людей поднимали, пригнали в автобусы, они взяли коровку и подались в лес. Переждали там. Как в войну... Когда деревню каратели жгли... Откуда та беда берется? (Плачет.) Непрочная наша жизнь... Рада не плакать, так слезы текут...
О! Поглядите в окно: сорока прилетела. Я их не гоню... Хоть, бывает, что сороки у меня яйца из сарая тягают. Все равно не гоню. У нас теперь у всех одна беда. Никого не гоню! Вчера заяц прибегал...

А что ехать? Тут хорошо! Все растет, все цветет. Начиная от мошки до зверя, все живет.

Деревня пустая... А птицы тут всякие... Летают... И лось идет хоть бы что... (Плачет.)
Я все вспомню... Люди поуезжали, а кошек и собак оставили. Первые дни я ходила и разливала всем молоко, а каждой собаке давала кусок хлеба. Они стояли у своих дворов и ждали хозяев. Ждали людей долго. Голодные кошки ели огурцы... Ели помидоры...
Жил у соседки собачка, звали Жучок. «Жучок, — прошу, — если первый людей встретишь, — то крикни мне».

Случилась история... Был у меня хороший котик. Звали Васька. Зимой голодные крысы напали, нет спасения. Под одеяло лезли. Зерно в бочке — дырку прогрызли. Так Васька спас, без Васьки бы погибла... Мы с ним поговорим, пообедаем. А тогда пропал Васька... Может, голодные собаки где напали и съели? Они все бегали голодные, пока не поумирали, кошки были такие голодные, что котят ели, летом не ели, а зимой. Прости, Господи!

...Тут все живет. Ну, все-все! Ящерица живет, лягушка квакает. И червяк ползает. И мыши есть! Все есть! Особенно весной хорошо.

Милиционеры едут сюда, проверяют деревню, так мне хлеба везут. Только что они тут проверяют? Живу я и котик.
Это уже другой котик у меня. Милиция посигналит, мы с ним обрадуемся. Бежим. Ему привезут косточек. А меня будут спрашивать: «А если наскочат бандиты?» — «Так чем они у меня разживутся? Что возьмут? Душу? У меня только душа».
Хорошие хлопчики. Смеются. Батарейки к приемнику привезли, я теперь радио слушаю. Людмилу Зыкину люблю, но что-то она редко сейчас поет. Видно, состарела, как и я. Мой хозяин любил сказать... Так еще говорил: кончен бал — и скрипки в торбу!

Расскажу я, как котика себе нашла. Не стало моего Васьки... И день жду, и два... И месяц... Ну, совсем, было, я одна осталась. Не к кому и заговорить. Пошла по деревне, по чужим садкам зову: Васька, Мурка... Васька! Мурка! Первое время много их бегало, а потом где-то пропали. Уничтожились. Смерть не разбирает... Всех принимает земелька...
И хожу я, и хожу. Два дня звала. На третий день — сидит под магазином... Мы переглянулись... Он рад, и я рада. Только что он слово не скажет. «Ну, пошли, — прошу, — пошли домой». Сидит... Мяу... Я давай его упрашивать: «Что ты будешь тут один? Волки съедят. Разорвут. Пошли. У меня яйца есть, сало».
Вот как объяснить? Кот человеческого языка не понимает, а как он тогда меня уразумел? Я иду впереди, а он бежит сзади. Мяу... «Отрежу тебе сала»... Мяу... «Будем жить вдвоем»... Мяу... «Назову тебя Васькой»... Мяу... И вот мы с ним уже две зимы перезимовали...

* * *
Было так... Объявили по радио: кошек брать нельзя! Дочка - в слезы, от страха потерять свою любимую кошку стала заикаться. Кошку в чемодан! А она в чемодан не хочет, вырывается. Обцарапала всех.

* * *
Монолог одной деревни (Деревня Белый Берег Наровлянского района Гомельской области):

Уезжали... Люди свои фамилии писали на хатах. На бревнах, на заборе. На асфальте.
— Собак солдаты убивали. Стреляли. Бах-бах! После этого я не могу слышать, как кричит живое.

— С нами и коты вернулись. И собаки. Возвращались вместе. Солдаты нас не пускали. Омоновцы. Так мы ночью... Лесными тропками... Партизанскими...

И кукушка кукует, сороки трещат. Косули бегают. А будут ли они дальше вестись, никто не скажет. Утром глянула в сад — кабаны порыли. Дики. Людей можно переселить, а лося и кабана нет. И вода границ не придерживается, идет себе по земле, под землей... Дом не может без человека. И зверю человек нужен. Все ищут человека. Аист прилетел... Жучок вылез. Всему рада.

* * *
Анна Петровна Бадаева, самосёл:

Первый страх был... Утром в саду и на огороде мы находили удушенных кротов. Кто их душил? Обычно они на свет не вылазят из-под земли. Что-то их гнало. Крестом побожусь!
Сын звонит из Гомеля:
— А майские жуки летают?
— Жуков нет, даже личинок где-то не видно. Попрятались.
— А дождевые черви есть?
— Найдешь дождевого червяка, курица радуется. И их нет.
— Первая примета: где майских жуков и дождевиков нет — там сильная радиация.

У деда моего пчелы, стояло пять ульев. Так они три дня не вылетали, ни одна. Сидели в ульях. Пережидали. Дед по двору носится: что за напасть такая? Что за холера? Что-то в природе случилось. А их система, как потом, уже время прошло, объяснил нам сосед, учитель, лучше нашей, разумнее, так как они сразу услышали. Радио, газеты еще молчали, а пчелы уже знали. На четвертый день только вылетели. Осы... Были у нас осы, осиное гнездо над крыльцом, никто не трогал, и тут их утром не стало, ни живых, ни мертвых. Вернулись через шесть лет.
Радиация... Она и людей пугает, и зверей... И птиц... И даже дереву страшно, только что оно немое. Не скажет. А колорадские жуки ползают, как и ползали, едят нашу бульбочку, сжирают до листочка, они привычные к отраве. Вот как и мы.

* * *
Лена М. — из Киргизии.
На пороге дома, как для фотографии, рядом с ней сидели ее пятеро детей и кот Метелица, которого они с собой привезли. «Мы ехали, как с войны... Схватили вещи, кот за нами до вокзала шел след в след, кота забрали. Ехали поездом двенадцать суток...»

* * *
Солдатский хор:

Мы въехали... Стоял знак «Запретная зона». На дорогах встречали одичавших собак, котов. Иногда они вели себя странно, не узнавали людей, бежали от нас. Я не понимал, что с ними, пока нам не приказали их отстреливать...

*
Брошенный дом... Закрытый. Котенок на окне. Думал, что он — глиняный. Подхожу: живой. Объел все цветы в горшках. Герани. Как он туда попал? Или его забыли?
Записки детским почерком на листках из ученических тетрадок: «Не бей кошку. Крысы поедят все». Или «Не убивай нашу Жульку. Она — хорошая». (Закрывает глаза).
Я все забыл ... Я помню только, что туда поехал, а больше ничего не помню. Я все забыл ... На третий год после дембеля что-то с памятью случилось... Даже врачи не понимают... Деньги сосчитать не могу - сбиваюсь. Скитаюсь по больницам... Я уже рассказывал или нет? Подходишь и думаешь — дом пустой. Откроешь — один кот сидит... Ну, и эти записки детские...

*
В пустых деревнях бегали одичавшие свиньи. А собаки и кошки ждали людей возле своих калиток. Сторожили пустые дома.

*
С вертолета... Шел низко над землей, наблюдал... Косули, дикие кабаны... Худые, сонные. Как на замедленной съемке двигаются... Они питались травой, что там росла и пили воду. Не понимали — им тоже надо уйти. Вместе с людьми уйти...

* * *
Люди верили каждому печатному слову, хотя никто правду не печатал. Не говорил. С одной стороны, скрывали, с другой, не все понимали. От генсека до дворника.

Потом появились приметы, все за ними следили: пока в городе или деревне есть воробьи и голуби, там можно жить и человеку. Пчела работает - тоже чисто. Ехал в такси, водитель недоумевал, почему птицы, как слепые, падают на стекла, разбиваются. Как ненормальные... Сонные... Что-то похожее на самоубийство... После смены, чтобы забыть об этом, он сидел и выпивал с друзьями.

* * *
Мы — хоронили землю... Срезали, скатывали ее большими пластами... Я вас предупреждал... Ничего героического...
Хоронили лес... Деревья пилили по полтора метра, упаковывали в целлофан и заваливали в могильник.

Ночью не мог заснуть. Закрою глаза: что-то черное шевелится, переворачивается... Как живое... Живые пласты земли... С жуками, пауками, червяками... Я никого из них не знал, не знал, как их зовут... Просто жуки, пауки. Муравьи. А они маленькие и большие, желтые и черные. Такие разноцветные.
У кого-то из поэтов читал, что животные — это отдельный народ. Я убивал их десятками, сотнями, тысячами, не зная даже, как их зовут. Рушил их дома. Их тайны. Хоронил... Хоронил...

А места такие красивые! Такое великолепие! Ужас был еще ужаснее, потому что красиво. И человеку надо отсюда уходить. Бежать, как злодею. Как преступнику.

Прибыл я туда, когда птицы сидели в гнездах, уезжал — яблоки лежали на снегу. Не все мы успели захоронить... Хоронили землю в земле... С жуками, пауками, личинками... С этим отдельным народом. Миром. Самое сильное мое впечатление оттуда... О них...

Аркадий Филин, ликвидатор, историк
* * *
Стаи кошек... Их, как мух... Деревни выселены, людей нет. От ветра калитка скрипнет, мгновенно оборачиваешься: ждешь человека. Вместо человека — кошка выходит...

Снимали зараженный верхний слой земли, грузили в автомашины и вывозили в могильники.
Я считал, что могильник — какое-то сложное инженерное сооружение, а это обычный курган. Землю мы поднимали и сворачивали большими рулонами. Как ковер. Зеленый дерн с травой, цветами, корнями... Пауками, червяками... Работа для сумасшедших. Нельзя же ободрать всю землю, снять с нее все живое.

Если бы не пили по-черному каждую ночь, сомневаюсь, что можно выдержать. Психика не устояла бы. Сотни метров ободранной земли, бесплодной.

Иван Николаевич Жмыхов, инженер-химик, ликвидатор

* * *
Муравьи... Маленькие муравьи ползут по стволу... Вокруг гремит военная техника. Солдаты. Крики, ругань. Мат. Трещат вертолеты. А они ползут...
Я возвращался из зоны, и от всего увиденного за день ясной в памяти оставалась одна эта картина... Этот момент... Мы остановились в лесу, я стал покурить возле березы. Стал близко, оперся. Прямо перед моим лицом муравьи ползли по стволу, не слыша нас, не обращая никакого внимания... Упорно преследуя свой маршрут...
Мы исчезнем, а они и не заметят.

*
«Съездил в свою родную деревню через год. Собаки одичали. Нашел нашего Рекса, зову — не подходит. Не узнал? Или не хочет узнавать? Обиделся».

*
«У лесных зверей — лучевая болезнь. Они бродят грустные, у них грустные глаза. Охотникам страшно и жалко в них стрелять. И звери перестают бояться человека. Лисы и волки заходят в деревни и ластятся к детям».
Анатолий Шиманский, журналист
* * *
Я ездила в зону с первых дней... Помню, остановились в какой-то деревне, что меня поразило — тишина! Ни птиц, ничего... Идешь по улице... Тишина. Ну, ладно, хаты вымерли, людей нет, уехали, но все вокруг смолкло, ни одной птицы. Я впервые увидела землю без птиц... Без комаров... Ничего не летало...

* * *
Помните, был фильм о войне «Иди и смотри»? Я не смогла его досмотреть, я потеряла сознание. Там убивали корову. У нее зрачок на весь экран... Один зрачок... Как убивали людей, я уже не видела... Нет!!

...Вижу: бредет на заброшенной деревенской улице сумасшедшая лиса. Тихая, добрая. Как ребенок... Ластится к одичавшим котам, курам...
Тишина... Там такая тишина! Совсем другая, чем здесь... И вдруг среди этой тишины странная человеческая речь: «Гоша хороший. Гоша хороший». Качается на старой яблоне поржавевшая клетка с открытой дверцей. Домашний попугай сам с собой разговаривает.

Зачем я это собираю, коплю? Я никогда не поставлю спектакль о Чернобыле, как не поставила ни одного спектакля о войне. У меня никогда не будет на сцене мертвого человека. Даже мертвого зверя или птицы.
В лесу подошла к сосне, что-то белое... Думала: грибы, а это мертвые воробьи грудками вверх. Там, в зоне...

Лилия Михайловна Кузменкова, преподаватель Могилевского культпросветучилища, режиссер

* * *
Я уже знал, что у меня рак... Я думал, что мне осталось жить дни, считанные дни, и страшно не хотелось умирать. Вдруг я увидел каждый листок, яркие цветы, яркое небо, ярчайше-серый асфальт, трещины на нем, а в них муравьи снуют. Нет, думаю, их надо обходить. Жалко их. Зачем, чтобы они умирали? От запаха леса у меня кружилась голова... Запах воспринимался сильнее цвета. Легкие березы... Тяжелые ели...
* * *
[Муж-ликвидатор] Рассказывал и рассказывал. Я запоминала... Голуби, воробьи... Аисты... Аист бежит-бежит по полю, хочет взлететь, а взлететь не может. А воробей по земле прыгает-прыгает, но не поднимается, выше забора не поднимается.

Едут по брошенной деревне и видят картину — как в сказке: сидят на крыльце старик со старухой, а вокруг них бегают ёжики. И их так много, как цыплят. Без людей в деревне тихо, будто в лесу, ежики перестали бояться, приходят и просят молока. И лисы, рассказывали им, прибегают, и лоси. Кто-то из ребят не выдержал: «Я же охотник!»
«Что ты! Что ты!! — Замахали руками старики. — Зверей трогать нельзя! Мы с ними породнились. Теперь - одна семья».

Там всех жалко. Даже мошку жалко и воробья. Пусть все живут. Пусть мухи летают, осы жалят, тараканы ползают...
* * *
Выедешь за город, какие-то чучела вдоль дороги маячат: пасется корова, целлофаном обвязанная, и рядом бабка, тоже вся в целлофане. Хоть плачь, хоть смейся.

Я — биолог. Моя дипломная работа — поведение ос. Два месяца сидела на необитаемом острове. У меня было там свое осиное гнездо. Они приняли меня в свою семью после того, как неделю присматривались. Ближе, чем на три метра, никого не подпускали, а меня на десять сантиметров уже через неделю. Я подкармливала их со спички вареньем прямо на гнезде.
«Не разрушай муравейник, это хорошая форма чужой жизни», — любимая поговорка нашего преподавателя. Осиное гнездо связано со всем лесом, и я постепенно тоже становлюсь частью ландшафта. Подбегает мышонок и садится на край моих кроссовок, дикий, лесной, но он уже воспринимает меня, как часть пейзажа, вчера сидела, сегодня сижу, завтра буду сидеть...

После Чернобыля, на выставке детских рисунков: ходит по черному весеннему полю аист. И подпись: «Аисту никто ничего не сказал». Это — мои чувства тогда.

* * *
Боялась ночью спать, закрыть глаза. Такие картины.
Гнали скот... Весь скот из выселенных деревень гнали к нам в райцентр на приемные пункты. Обезумевшие коровы, овечки, поросята бегали по улицам... Кто хотел, тот ловил...
С мясокомбината машины с тушами шли на станцию Калиновичи, оттуда грузили на Москву. Москва не принимала. И эти вагоны, уже могильники, возвращались назад к нам. Целые эшелоны. Тут их хоронили. Запах гнилого мяса преследовал по ночам...
«Неужели так пахнет атомная война?» — думала я. Война должна пахнуть дымом...

См. также другие выписки из этой книги Светланы Алексиевич

Подготовила Е. Кузьмина © http://elena-kuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...